SUUM CUIQUE






URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
22:18 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин

Пока мой недоделанный Одиссей находится на пути к солнцу ("Да он уже уехал, уехал! он, знаете ли, уж катит! Уж он черт знает где!";), лучшей погоде и живописным ландшафтам, и хоть я увижу его не через 20 лет, а всего лишь чрез 27 дней, и след его еще не простыл в коридорах погруженного в ноябрьскую дрему здания (где круглыми днями горит электрический свет, отчего в комнатах еще тусклее, тоскливее и соннее, а на лестницах между первым и седьмым этажами так тихо и темно, что можно в самом деле спать, прятаться, затеряться на годы) - и след, и фиолетовая рубашка, и манера слегка сутулиться, и взгляд ("28 мая. Хороший журнал – эта «София»… - Спектакль в Куоккале. – Пьеса Дымова. – Странная смесь унижения с гордостью. Ее вчерашний взгляд. Я влюблен в нее сегодня так грустно, как давно не был» - гм, увлеклись), мне все равно надо чем-то заполнить и отвлечь голову. Так вот я и отвлекла, посмотрев, правда, не слишком внимательно и не совсем от начала и до конца новое творение Бесогона "Солнечный удар". Слава богу, я не критик, но и не окончательный идиот, чтобы писать очевидное, вроде: "ЭТО НЕ БУНИН!!! ОН ПИСАЛ НЕ О ТОМ, ЧТО В ФИЛЬМЕ!!!!! ОНИ ЖРУТ СВЕЖУЮ КИНЗУ в КОНЦЕ НОЯБРЯ!" Неет, Михалков, конечно, не бесталанен. Но он куда-то растерял настоящего себя и уже 17 лет подряд лепит однообразные румяные лубочные картинки, которые подает под соусом духовности и стенаний о России, которую мы потеряли. Причем удалась безусловно ему только 1-я такая картинка - "Сибирский цирюльник", моя детская любовь, мое потрясение, от которого я в 12 лет, в дни январских каникул, отходила дня три. Там все было сделано действительно ярко, на одном дыхании, с чувством, пусть сентиментально, но ностальгически и искренне. И смотрелось так же (и даже пресловутые флэшбеки там были органично вписаны в общую канву повествования). Про УС-2 мы умолчим из деликатности. Уже много сказано ("Мама, мы в аду, мама";) и даже стихов сочинено "ВХодит Котов. Он томится..." и т.д.)
И вот "Солнечный удар". Чуть лучше, чем УС-2. Буниным там, понятное дело, и не пахло. От бунинского рассказа сохранились только Волга, пароход, уездный город, жара да поручик с незнакомкой. Все остальное, что составляло его прелесть - легкость, воздушность, внезапность, недосказанность, скрытый трагизм и горечь, убежденность в невозможности любви - все ушло. Осталась только смысловая связка - one-night stand, как символ прежней жизни и любви.
В фильме минусы, на мой взгляд, существенно перевешивают плюсы. В плюсы запишем попытку что-то такое изобразить. Масштабное, красивое и исполненное экзистенциальной тоски. Яркие, сочные краски, внимательность к деталям, даже мельчайшая прорисовка всяких мелочей, как всегда, хорошая массовка, вроде бы такая продуманность в противопоставлении нарочито ясного, насквозь пронизанного солнцем и счастьем июльского дня серому, угрюмому, полному тоски и безысходности грязному ноябрю, который одновременно конец жизни и конец Родины.
Главная беда – в излишней нарочитости, когда все наполнено такими толстыми намеками, метафорами, аллегориями, скрытым смыслом, что, и правда, ступить негде. Настоящее тонкое кино так не делается. Зачем по 20 раз показывать шарфик и осточертеть с ним решительно всем, зачем журавлики, ненастоящий вид из гостиничного окошка и липовая Волга? Зачем эта отвратительная любовная сцена, странная, дикая, совсем не чувственная. Неудачная склейка флэшбеков и общая затянутость фильма, плоскость главной идеи: мы все пострадали от разобщенности и бездуховности, так давайте же уверуем и сплотимся. В общем, мой вердикт – пустословное, громогласное, полное неизящных толстых намеков пиздострадальческое сентиментальное кино с претензией на откровение. Но в этот раз он хотел с нами поговорить серьезно и о серьезном.
Наверное, сделал как умел.

P. S. Конечно, я не настолько еще тупа, чтобы не понять, что и Бесогон не настолько туп (я надеюсь), чтобы не представлять, как действительно "все это случилось". Думаю, он знает о том, что "260 тысяч дворянских семей в царской России владели в полтора раза большей землицей, чем остальные 30 миллионов крестьянских семей.
что за какие-то тридцать хвостиком лет - с 1885 по 1914 гг., встающая с колен "бурно развивающаяся" Россия вдвое отстала от развитых стран: ее ВВП на душу населения, составляюший в 1885 году 45% от ВВП на душу населения в США превратился в 22% - чуть выше, чем в среднем по Африке (18%), что главные статьи экспорта России - зерновой и нефтяной, - контролировались на паях царской семьей, компанией родственника Ротшильда, некоего господина Дрейфуса (вернувшнй, к слову сказать давеча "в Украину" и Россию", а также и прямо семьей Ротшильда" и т.д. и т.п. Он, видимо, хотел показать катастрофу не сквозь призму глобальных аналитических выводов, а жизнь обычного рядового человека, который пытается осознать великое потрясение, но не может. "Боже, какими мы были наивными" etc. Задумка хорошая. Ну, почти как в "Белой гвардии" у Булгакова. Там тоже ни слова про экономику. Там только о высоком. Но там именно - получилось. А здесь - всё средне.


22:22 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Как-то одним июльским днем этого чудного лета мой нынешний ментальный возлюбленный робко упомянул, что вообще-то он лирику не очень, но в целом ему нравятся Ахматова и Цветаева. Вообразим мое удивление. Ахматова. И Цветаева. Вроде мужчина, и взрослый. Все-таки в поэзии обеих много сугубо женских мыслей, чувств, переживаний. Но, как бы то ни было, сегодня 8 октября - рождение Цветаевой. "ДЕнь был осенний, Иоанн Богослов". Теперь Иоанн Богослов - по старому стилю 26 сентября - передвинулся на 9 октября


Одно из моих самых любимых у нее

Генералам двенадцатого года
Сергею

Вы, чьи широкие шинели
Напоминали паруса,
Чьи шпоры весело звенели
И голоса.

И чьи глаза, как бриллианты,
На сердце вырезали след -
Очаровательные франты
Минувших лет.

Одним ожесточеньем воли
Вы брали сердце и скалу, -
Цари на каждом бранном поле
И на балу.

Вас охраняла длань Господня
И сердце матери. Вчера -
Малютки-мальчики, сегодня -
Офицера.

Вам все вершины были малы
И мягок — самый черствый хлеб,
О, молодые генералы
Своих судеб!

=========

Ах, на гравюре полустертой,
В один великолепный миг,
Я встретила, Тучков-четвертый,
Ваш нежный лик,

И вашу хрупкую фигуру,
И золотые ордена…
И я, поцеловав гравюру,
Не знала сна.

О, как — мне кажется — могли вы
Рукою, полною перстней,
И кудри дев ласкать — и гривы
Своих коней.

В одной невероятной скачке
Вы прожили свой краткий век…
И ваши кудри, ваши бачки
Засыпал снег.

Три сотни побеждало — трое!
Лишь мертвый не вставал с земли.
Вы были дети и герои,
Вы все могли.

Что так же трогательно-юно,
Как ваша бешеная рать?..
Вас златокудрая Фортуна
Вела, как мать.

Вы побеждали и любили
Любовь и сабли острие -
И весело переходили
В небытие.

Феодосия, 26 декабря 1913


10:13 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Я никогда толком не верила в бога. Мне кажется, в бога верят две категории людей - либо очень глупые, либо очень умные. Я же занимаю какую-то промежуточную позицию, кроме того, мой мозг работает на чисто эмпирическом уровне - что он не может познать через чувственные ощущения, ну, на худой конец, убедительно вывести из каких-либо неопровержимых фактов - всё, то он блокирует. Возможно, причина еще в том, что я выросла в абсолютно светской среде, мне никто никогда ничего не навязывал, никаких понятий о Творце, грехе, никто не учил молиться. Вполне языческое желание обрести могущественного и доброго покровителя, у которого, к тому же, парой обещаний можно добиться для себя весьма значительных преференций (помню, как изумилась, когда подружка сказала: "Попроси, он все дает";) появилось у меня само, потом, когда подросла. Познакомившись с евангельскими сюжетами, я то верила, то не верила. В 12 не верила совсем, высмеивала и опровергала воскресение, выдвигая гипотезы того, как мог "воскреснуть" Иисус, в 13 уже верила, знала много молитв наизусть - тоже по чисто языческим мотивам: когда-то что-то удачно совпало, и маленький дикарь решил, что это добрая воля духов ему помогает. В 15 я читала "КАмо грядеши" и уже сами евангельские тексты, теперь меня занимала больше этическая сторона вопроса, идея всепрощения, абсолютного добра, истины и т.д. В 17 Ветхий завет я уже читала как историко-приключенский роман с элементами хроники, потом интерес угас, и последней вспышкой была неожиданная любовь к иудейскому племени уже в универе и попытка выпендриться с дипломом, темой которого был избран как раз Ветхий Завет, .Пятикнижие - как исторический источник. Нда, выпендрится не удалось.
Так вот - верят либо от небольшого ума, либо от очень большого, то есть, я не удивлена, что, например, Бердяев, Кант и Гегель верили, по-разному, правда, но не суть. Они слишком много думали, и извороты их разума повлекли их в такие вот экзистенциальные глубины. Кроме того, я нисколько не склонна к мистицизму, не верю в пророчества, откровения, прозрения - все нелогичное и неясное мой приземленный мозг сразу отметает. Экзальтация, полет в высшие миры, единения с неким невидимым нечто - для меня это симптомы для визита к психиатру, не иначе. И потому для меня сегодняшний праздник - 6 (19) августа, Преображение Господне - никакой роли не играет. Но он послужил лейтмотивом и символом моего любимейшего стихотворения, о котором я уже не раз упоминала, моем чуть ли не alter ego - пастернаковском "Августе"
С лета 2003 г. я, по примеру Ники, вела и веду дневник. Краткие ежедневные записи, раньше, когда мне было меньше лет, я больше читала, была более любознательна, более направлена вовне. Новости, новости, я поглощала их мегабайтами, все запоминала, все записывала - эпоху старалась отобразить. Потом записи стали более личными, такими же краткими, но почти сугубо личными. Но благодаря им года, дни, события запоминаются гораздо ярче. И вот приблизительно летом 2003 г.я впервые взяла в руки книгу "Доктор Живаго". РазумеетсЯ, я о ней слышала. Она мне не понравилась. Совершенно. Показалась скучной, надуманной,чересчур искусственной, вычурной и тяжелой для чтения. Мне не понравился язык, манера изложения. ВСё это было совершенно не мое. Книгу я кое-как прочитала-пролистала. Стихи в конце едва проглядела - мне хватило "Марта", лошади с трепыхающейся селезенкой и оврага, который бушует, "одурев". Всё. Этого тоже было достаточно. Я не люблю просторечия, грубости и примитивизма в стихах.
Зимой 2004 г. я вновь взялась за "Доктора Живаго". И снова прочитала его серединка на половинку. Я и сейчас не очень люблю этот роман, хотя считаю безусловно талантливым, выдающимся,великим произведением. Но теперь, в феврале 2004, появилось нечто другое - стихи. Мы учили в школе "ГАмлета", но "Гамлет" мне никогда не нравился. Все началось с "Осени" - ну, того самого, знаменитого "Я дал разъехаться домашним". Я ни черта в нем не поняла. Да я в смысл стиха после первого и даже после десятого прочтения никогда особенно не вникала. Главное - внутренняя гармония. Они звучали, лились и пели на одной ноте, одно слово цеплялось за другое, составляя вместе кристалл удивительной правильности и чистоты. А за этим стихотворением были другие, и был, наконец, он - Август. Да, он о жизни, о смерти, о том, что остается и есть вечного, а что бренно в нашей жизни, он про самого поэта, про его друзей, веру, жизнь и любовь (Прощайте, годы безвременщины" Простимся, бездне унижений бросающая вызов женщина. Я - поле твоего сраженья" - я тогда совершенно не понимала, что это, какие годы безвременщины, и женщина была для меня просто образом, а не белокурой Оленькой Ивинской, которая была с ним несмотря ни на что). Для меня были только слова и то, что они рождали, наваливаясь разом, взахлеб - силу, мощь, свет, краски., звуки, красоту, совершенство - всё это банальные слова! Не умею выразить. Просто будем наслаждаться


АВГУСТ

Как обещало, не обманывая,
Проникло солнце утром рано
Косою полосой шафрановою
От занавеси до дивана.

Оно покрыло жаркой охрою
Соседний лес, дома поселка,
Мою постель, подушку мокрую,
И край стены за книжной полкой.

Я вспомнил, по какому поводу
Слегка увлажнена подушка.
Мне снилось, что ко мне на проводы
Шли по лесу вы друг за дружкой.

Вы шли толпою, врозь и парами,
Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
Шестое августа по старому,
Преображение Господне.

Обыкновенно свет без пламени
Исходит в этот день с Фавора,
И осень, ясная, как знаменье,
К себе приковывает взоры.

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,
Нагой, трепещущий ольшаник
В имбирно-красный лес кладбищенский,
Горевший, как печатный пряник.

С притихшими его вершинами
Соседствовало небо важно,
И голосами петушиными
Перекликалась даль протяжно.

В лесу казенной землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо мое умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту.

Был всеми ощутим физически
Спокойный голос чей-то рядом.
То прежний голос мой провидческий
Звучал, не тронутый распадом:

«Прощай, лазурь преображенская
И золото второго Спаса
Смягчи последней лаской женскою
Мне горечь рокового часа.

Прощайте, годы безвременщины,
Простимся, бездне унижений
Бросающая вызов женщина!
Я — поле твоего сражения.

Прощай, размах крыла расправленный,
Полета вольное упорство,
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство».




10:59 

110-летний юбилей

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Сегодня 12 августа - 30 июля по старому стилю. в этот день, 110 лет назад, дорогой Ники записал в дневнике знаменитую фразу:
"Незабвенный великий для нас день, в кот. так явно посетила нас милость Божья. В 1¼ дня у Аликс родился сын, кот. при молитве нарекли Алексеем"

Вот что родилось:


Вот как оно подрастало:





И вот что из него выросло:


09:32 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
<img


I was dreaming... the rain in the Andes and sitting under a thatched roof with water dripping into my tea. (C)

Outside, the rain was falling, whipping the streets into penance for their hubris, driving away the gathered up clumps of springtime warmth on the pavement; and the thunder made the glass in the windows in 221B Baker Street tremble until John opened them, and brought Sherlock's music things into the safety of the kitchen, but otherwise allowed the weather to come and play inside, feeling the spray of rain all the way to where they were sitting. They could use a bit of new air (c)

10:11 

Китс, вы прекрасны

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Даже не знаю, который перевод лучше.

От боли сердце замереть готово,
И разум - на пороге забытья,
Как будто пью настой болиголова,
Как будто в Лету погружаюсь я;
Нет, я не завистью к тебе томим,
Но переполнен счастьем твой напев, -
И внемлю, легкокрылая Дриада,
Мелодиям твоим,
Теснящимся средь буковых дерев,
Среди теней полуночного сада.

О, если бы хотя глоток вина
Из глубины заветного подвала,
Где сладость южных стран сохранена -
Веселье, танец, песня, звон кимвала;
О, если б кубок чистой Иппокрены,
Искрящийся, наполненный до края,
О, если б эти чистые уста
В оправе алой пены
Испить, уйти, от счастья замирая,
Туда, к тебе, где тишь и темнота.

Уйти во тьму, угаснуть без остатка,
Не знать о том, чего не знаешь ты,
О мире, где волненье, лихорадка,
Стенанья, жалобы земной тщеты;
Где седина касается волос,
Где юность иссыхает от невзгод,
Где каждый помысел - родник печали,
Что полон тяжких слез;
Где красота не доле дня живет
И где любовь навеки развенчали.

Но прочь! Меня умчали в твой приют
Не леопарды вакховой квадриги, -
Меня крыла Поэзии несут,
Сорвав земного разума вериги, -
Я здесь, я здесь! Кругом царит прохлада,
Луна торжественно взирает с трона
В сопровожденье свиты звездных фей;
Но темен сумрак сада;
Лишь ветерок, чуть вея с небосклона,
Доносит отсветы во мрак ветвей.

Цветы у ног ночною тьмой объяты,
И полночь благовонная нежна,
Но внятны все живые ароматы,
Которые в урочный час луна
Дарит деревьям, травам и цветам,
Шиповнику, что полон сладких грез,
И скрывшимся среди листвы и терний,
Уснувшим здесь и там,
Соцветьям мускусных, тяжелых роз,
Влекущих мошкару порой вечерней.

Я в Смерть бывал мучительно влюблен,
Когда во мраке слушал это пенье,
Я даровал ей тысячи имен,
Стихи о ней слагая в упоенье;
Быть может, для нее настали сроки,
И мне пора с земли уйти покорно,
В то время как возносишь ты во тьму
Свой реквием высокий, -
Ты будешь петь, а я под слоем дерна
Внимать уже не буду ничему.

Но ты, о Птица, смерти непричастна, -
Любой народ с тобою милосерд.
В ночи все той же песне сладкогласной
Внимал и гордый царь, и жалкий смерд;
В печальном сердце Руфи в тяжкий час,
Когда в чужих полях брела она.
Все та же песнь лилась проникновенно, -
Та песня, что не раз
Влетала в створки тайного окна
Над морем сумрачным в стране забвенной.

Забвенный! Это слово ранит слух,
Как колокола глас тяжелозвонный;
Прощай! Перед тобой смолкает дух -
Воображенья гений окрыленный.
Прощай! Прощай! Напев твой так печален.
Он вдаль скользит - в молчание, в забвенье,
И за рекою падает в траву
Среди лесных прогалин, -
Что было это - сон иль наважденье?
Проснулся я - иль грежу наяву?

Перевод Е.Витковского

1

Меня сковала дрема, сердцу томно,
Дурман, как дым, сознание застил,
И чувства в странном отупенье, словно
К реке забвенья голову склонил.
Не завистью к твоей счастливой доле,
Твоим безмерным счастьем напоен,
О легкокрылая дриада леса,
Когда в своей юдоли
На зелени развесистых колонн
Поешь о гордом лете, полном блеска.

2

Глоток вина, которое веками
Охладевало в глубине земли,
И пахнет провансальскими лугами,
И плясками и песнями любви.
О, дайте кубок южного тепла
Румяней настоящей Иппокрены,
Где бусы пузырьков бегут до дна,
Пятная в кровь уста.
В лес, полный тайны, от земного плена
С тобой я ускользну, глотнув вина.

3

Растаять, прочь бежать, предать забвенью
То, что ты не изведал никогда,
Усталость, лихорадку и волненье,
Среди людей царящие всегда.
Дрожат в ознобе скудные седины;
Бледнеет юность, смертью смущена;
Отчаяньем свинцовоглазым слиты,
Здесь смысл и скорбь едины;
Краса не может быть сохранена;
Любовь и страсть мгновенно позабыты.

4

Прочь, прочь. Но нет: - не Вакха колесница
Меня в твое убежище влекла, -
Несут к тебе, хоть вялый ум томится,
Поэзии незримые крыла.
Вот я уже с тобой, и ночь нежна,
Луна - царица на небесном троне,
Там толпы звездных фей вокруг нее…
Здесь тьма, здесь тишина:
И ветр ночной меж мшистых троп чуть тронет,
Неся с небес дыхание свое.

5

Что за цветы у ног моих, не знаю, -
Что за куренья на ветвях висят? -
Но в благовонном мраке различаю
Весенний, майский, сладкий аромат.
Деревья, травы набирают рост:
Фиалки под покровом темнолистным
О розовом шиповнике лепечут
Бутонам майских роз,
Чьи лепестки полны вином росистым:
Приют звенящих мошек в летний вечер.

6

Во тьме я слушаю, и смерть мне мнится
Почти легчайшим счастьем на земле.
Задумчиво зову ее явиться,
Мое дыханье растворить во мгле,
Мне кажется блаженством умереть
Сейчас, в весеннюю глухую полночь,
Забыть свои страданья и обиды,
Пока ты будешь петь…
Ты будешь петь, а я - глухой, безмолвный -
Прах для певца высокой панихиды.
7


Ты не рожден для смерти, о, бессмертный!
Тебе не ведома людская боль.
Тебя такой же ночью милосердной
Слыхал и простолюдин и король.
Быть может, та же песня проникала
К тоскующему сердцу Руфи бедной,
В слезах стоящей средь чужого поля,
Издревле чаровала
Дворцы на скалах над бурлящей пеной,
Затерянные в сказочном раздолье.

8

"Затерянный!" - как слово похоронно,
Оно меня прочь от себя влечет!
Прощай, прощай! Фантазии бессонной
Нас не обманет трепетный полет…
Прощай! Твой гимн хвалебный затихает
За ближним лугом, над ручья теченьем,
На горном склоне и, в долине тая,
Он тихо умирает…
То сон был наяву или виденье?
Нет музыки: - сплю я иль нет, - не знаю.
Г. Оболдуев


Щемит в груди. Какой-то властный сон,
Как будто я, уже испив цикуты,
Наполовину в Лету погружен,
Сковал мне сердце, отсчитав минуты.
Но жизнь во мне теперь бежит полней.
Я весь в твоем неомраченном счастье,
Певец крылатый лета средь ветвей,
В мелодии твоей,
Рождающейся в сладком соучастье
С листвою майской, с кружевом теней.

Как жажду я глоток того вина,
Той драгоценной вековой прохлады,
В которой солнца кровь сохранена,
Прованса песнь и терпкость винограда.
Как я томлюсь губами ощутить
Край кубка с чистой влагой Иппокрены,
В котором пена радостно кипит.
Припасть, вдохнуть, отпить
И унестись с тобою в мир нетленный
Оставив здесь и страх, и боль, и стыд.

Ах, унестись, пропасть во мгле лесной,
Забыть про всё, чем слабость, глупость, злоба
Опутали злосчастный род людской,
Сковав нам силы от пелен до гроба.
Здесь немощь длит свой век, страшась уйти,
А молодость слабеет от лишений,
Здесь мысль и скорбь одно. Что знаешь ты
О горестном пути,
Где срок любви лишь несколько мгновений
И меркнет блеск в глазах у красоты?

Скорей отсюда. Мне не нужен Вакх
С гепардами влекомой колесницей,
Взлетаю на невидимых крылах
Поэзии к тебе, ночная птица.
И вот уже мы рядом. Ночь нежна.
Как здесь темно! Наверное, царицей
По небесам средь звезд плывет луна,
А здесь твоя страна
И тот лишь свет, что в силах просочиться
Сквозь ставни леса и засовы сна.

Не разглядеть во тьме цветы у ног,
Но воздух ночи так благоухает,
Что каждый маем призванный цветок
По имени себя мне называет.
Здесь все они. Их словно вижу я:
Боярышник, шиповник. Под листвою
Фиалка нежная утаена,
И в ожиданье дня
С его неисчислимой мошкарою
Спит роза, сока сладкого полна.

Тьма мне близка. Как часто в час ночной
Просил я смерть как ласкового друга
Впустить меня в спасительный покой
Без боли, без томленья, без испуга.
О, если бы сейчас в небытие
Перенестись, пока так воздух чуден,
Пока весь мир восторг и торжество,
Под пение твое
Уйти навек, не дожидаясь буден,
Чтоб более не слышать ничего.

Ты не рожден для смерти. Ты же дух,
Блаженный дух. О, сколько поколений
Твоею песней наполняли слух
В счастливом бегстве от земных мучений.
Ты помнишь, как светлел у Руфи взгляд,
Когда над ней, опустошенной горем,
Пролился дождь пленительных рулад,
Ты помнишь окон ряд,
Таинственно являвшихся над морем
В туманной мгле на зов твоих услад.

Но стран тех нет уже. Пора домой.
Прошло, прошло… Фантазии всесилье,
Увы, преувеличено молвой,
Легко ее изнемогают крылья.
Ты улетаешь, эльф. Ну что ж, лети.
Вниз по холму и дальше за рекою
Еще обрывки пения слышны,
И вот всё позади.
Но что же было все-таки со мною?
Как разделить теперь, где явь, где сны?

А. Грибанов

08:45 

Благословляю всё, что было, я лучшей доли не искал...

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
У него сегодня день рождения - 133 года.


Надо обязательно какое-нибудь стихотворение. Ну, пусть будет любимое камрада

О доблестях, о подвигах, о славе
Я забывал на горестной земле,
Когда твое лицо в простой оправе
Перед мной сияло на столе.

Но час настал, и ты ушла из дому.
Я бросил в ночь заветное кольцо.
Ты отдала свою судьбу другому,
И я забыл прекрасное лицо.

Летели дни, крутясь проклятым роем...
Вино и страсть терзали жизнь мою...
И вспомнил я тебя пред аналоем,
И звал тебя, как молодость свою...

Я звал тебя, но ты не оглянулась,
Я слезы лил, но ты не снизошла.
Ты в синий плащ печально завернулась,
В сырую ночь ты из дому ушла.

Не знаю, где приют твоей гордыне
Ты, милая, ты, нежная, нашла...
Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,
В котором ты в сырую ночь ушла...

Уж не мечтать о нежности, о славе,
Все миновалось, молодость прошла!
Твое лицо в его простой оправе
Своей рукой убрал я со стола.
30 декабря 1908

10:08 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Я люблю эту " в высшей степени поучительную историю" и ее главный постулат жить телом на небе, а душой на небесах - невозможно. Словом, еще одна вариация на тему "Бытие определяет сознание". Может быть, мне возразят, вспомнив Сартра и его мысль об абсолютной внутренней свободе человека, что вроде бы косвенно опровергает историю из веселого романа. Может быть, мне припомнят Бродского и его насмешку над знаменитым Марксовым тезисом – что истинно «просветленному» сознанию плевать на свое бытие, но! Были бы «Новые стансы к Августе», не случись Норенской? Думаю, нет. Пришла к нему милиция, а он думает только о том, как бы дописать стихотворение из цикла «Песни счастливой зимы». Но что эти «Песни…»? Разве не родились они от внешних обстоятельств – встречи с Басмановой и только уж потом, когда эти обстоятельства были переварены сознанием поэта… Но я, приведя притчу о гусаре-схимнике, вовсе не хотела поспорить – определяет бытие или не определяет. Я хотела сказать о другом смысле этой истории – о том, что человеку никуда не деться от своей природы. И речь сейчас не соотношении биологического и социального, не о критериях разумности. Просто чем человек умнее, тем более он склонен задумываться и строже судить слабости, качества, страхи в других и в себе, только в себе – возможно, ошибочно – стремиться преодолеть. Помните Пушкина? «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей». Может, истинная мудрость как раз в том, чтобы не досадовать и презирать, а смириться и принять, потому что, как бы то ни было, – ни другие, ни сами мы никогда не станем другими и никуда не денемся от физиологии, биологии, инстинктов. Почти антропный принцип – будь человек другим, существовала ли жизнь бы вообще? Мне, например, жутко не понравился один случай (прочитано в «РГ»): вылетаю т журналисты прошлым летом в Крымск. На высоте турбулентность жуткая, все едва ли не прощаются с жизнью. Одна журналистка начала читать молитвы и бить земные поклоны. Прилетели – как водится, обо всем позабыла. И что здесь такого? Ну, подумаешь, включился инстинкт самосохранения, в экстремальной ситуации рациональное мышление от страха сменилось упованием на спасение не на себя и свои возможности, а некое могущественное, высшее, справедливое существо. А молится – как принято в ее культуре. Верила бы в духов предков - их бы на помощь призывала. А мне не нравится вот это внезапное превращение из уверенного в себе homo sapiens sapiens в лучшем случае в homo erectus. А уж тем более я понимаю гения, как ему это досадно, ведь он-то прекрасно знает, насколько он умнее остальных. У него полная иллюзия, что он может избавиться от мелких ничтожных слабостей, присущих остальным. Но не получается, ведь жить-то телом на небе, а душой на небесах – невозможно.

РАССКАЗ О ГУСАРЕ-СХИМНИКЕ (lib.ru/ILFPETROV/author12.txt)
Блестящий гусар, граф Алексей Буланов, как правильно
сообщил Бендер, был действительно героем аристократического
Петербурга. Имя великолепного кавалериста и кутилы не сходило с
уст чопорных обитателей дворцов по Английской набережной и со
столбцов светской хроники. Очень часто на страницах
иллюстрированных журналов появлялся фотографический портрет
красавца гусара-куртка, расшитая бранденбурами и отороченная
зернистым каракулем, высокие прилизанные височки и короткий
победительный нос.
За графом Булановым катилась слава участника многих тайных
дуэлей, имевших роковой исход, явных романов с наикрасивейшими,
неприступнейшими дамами света, сумасшедших выходок против
уважаемых в обществе особ и прочувствованных кутежей, неизбежно
кончавшихся избиением штафирок.
Граф был красив, молод, богат, счастлив в любви, счастлив
в картах и в наследовании имущества. Родственники его умирали
часто, и наследства их увеличивали и без того огромное
состояние гусара.
Он был дерзок и смел. Он помогал абиссинскому негусу
Менелику в его войне с итальянцами. Он сидел под большими
абиссинскими звездами, закутавшись в белый бурнус, глядя в
трехверстную карту местности. Свет факелов бросал шатающиеся
тени на прилизанные височки графа. У ног его сидел новый друг,
абиссинский мальчик Васька.
Разгромив войска итальянского короля, граф вернулся в
Петербург вместе с абиссинцем Васькой. Петербург встретил героя
цветами и шампанским. Граф Алексей снова погрузился в беспечную
пучину наслаждений, как это говорится в великосветских романах.
О нем продолжали говорить с удвоенным восхищением, женщины
травились из-за него, мужчины зазавидовали. Ка запятках
графской кареты, пролетавшей по Миллионной, неизменно стоял
абиссинец, вызывая своей чернотой и тонким станом изумление
прохожих.
И внезапно все кончилось. Граф Алексей Буланов исчез.
Княгиня Белорусско-Балтийская, последняя пассия графа, была
безутешна. Исчезновение графа наделало много шуму. Газеты были
полны догадками. Сыщики сбились с ног. Но все было тщетно.
Следы графа не находились.
Когда шум уже затихал, из Аверкиевой пустыни пришло
письмо, все объяснившее. Блестящий граф, герой
аристократического Петербурга, Валтасар XIX века, принял схиму.
Передавали ужасающие подробности, Говорили, что граф-монах
носит вериги в несколько пудов, что он, привыкший к тонкой
французской кухне, питается теперь только картофельной шелухой.
Поднялся вихрь предположений. Говорили, что графу было видение
умершей матери. Женщины плакали. У подъезда княгини
Белорусско-Балтийской стояли вереницы карет. Княгиня с мужем
принимали соболезнования. Рождались новые слухи. Ждали графа
назад. Говорили, что это временное помешательство на
религиозной почве. Утверждали, что граф бежал от долгов.
Передавали, что виною всему -- несчастный роман.
А на самом деле гусар пошел в монахи, чтобы постичь жизнь.
Назад он не вернулся. Мало-помалу о нем забыли. Княгиня
Балтийская познакомилась с итальянским певцом, а абиссинец
Васька уехал па родину.
В обители граф Алексей Буланов, принявший имя Евпла,
изнурял себя великими подвигами. Он действительно носил вериги,
но ему показалось, что этого недостаточно для познания жизни.
Тогда он изобрел для себя особую монашескую форму: клобук с
отвесным козырьком, закрывающим лицо, и рясу, связывающую
движения. С благословения игумена он стал носить эту форму. Но
и этого показалось ему мало, Обуянный гордыней, он удалился в
лесную землянку и стал жить в дубовом гробу.
Подвиг схимника Евпла наполнил удивлением обитель. Он ел
только сухари, запас которых ему возобновляли раз в три месяца.
Так прошло двадцать лет. Евпл считал свою жизнь мудрой,
правильной и единственно верной. Жить ему стало необыкновенно
легко, и мысли его были хрустальными. Он постиг жизнь и понял,
что иначе жить нельзя,
Однажды он с удивлением заметил, что на том месте, где он
в продолжение двадцати лет привык находить сухари, ничего не
было. Он не ел четыре дня. На пятый день пришел неизвестный ему
старик в лаптях и сказал, что монахов выселили большевики и
устроили в обители совхоз. Оставив немного сухарей, старик,
плача, ушел. Схимник не понял старика. Светлый и тихий, он
лежал в гробу и радовался познанию жизни. Старик крестьянин
продолжал носить сухари.
Так прошло еще несколько никем не потревоженных лет.
Однажды только дверь землянки растворилась, и несколько
человек, согнувшись, вошли в нее. Они подошли к гробу и
принялись молча рассматривать старца. Это были рослые люди в
сапогах со шпорами, в огромных галифе и с маузерами в
деревянных полированных ящиках. Старец лежал в гробу, вытянув
руки, и смотрел на пришельцев лучезарным взглядом. Длинная и
легкая седая борода закрывала половину гроба. Незнакомцы
зазвенели шпорами, пожали плечами и удалились, бережно прикрыв
за собою дверь.
Время шло. Жизнь раскрылась перед схимником во всей своей
полноте и сладости. В ночь, наступившую за тем днем, когда
схимник окончательно понял. что все в его познании светло, он
неожиданно проснулся. Это его удивило. Он никогда не просыпался
ночью. Размышляя о том, что его разбудило, он снова заснул и
сейчас же опять проснулся, чувствуя сильное жжение в спине.
Постигая причину этого жжения) он старался заснуть, но не мог.
Что-то мешало ему. Он не спал до утра. В следующую ночь его
снова кто-то разбудил. Он поворочался до утра. тихо стеная и
незаметно для самого себя почесывая руки. Днем, поднявшись, он
случайно заглянул в гроб. Тогда он понял все: по углам его
мрачной постели быстро перебегали вишневые клопы. Схимнику
сделалось противно.
В этот же день пришел старик с сухарями. И вот подвижник,
молчавший двадцать пять лет, заговорил. Он попросил принести
ему немножко керосину. Услышав речь великого молчальника,
крестьянин опешил. Однако, стыдясь и пряча бутылочку, он принес
керосин. Как только старик ушел, отшельник дрожащей рукой
смазал все швы и пазы гроба. Впервые за три дня Евпл заснул
спокойно. Его ничто не потревожило. Смазывал он керосином гроб
и в следующие дни. Но через два месяца понял, что керосином
вывести клопов нельзя. По ночам он быстро переворачивался и
громко молился, но молитвы помогали еще меньше керосина.
Прошло полгода в невыразимых мучениях, прежде чем
отшельник обратился к старику снова. Вторая просьба еще больше
поразила старика. Схимник просил привезти ему из города порошок
"Арагац" против клопов. Но и "Арагац" не помог. Клопы
размножались необыкновенно быстро. Могучее здоровье схимника,
которого не могло сломить двадцатипятилетнее постничество,
заметно ухудшалось. Началась темная, отчаянная жизнь. Гроб стал
казаться схимнику Евплу омерзительным и неудобным. Ночью, по
совету крестьянина, он жег клопов лучиной. Клопы умирали, но не
сдавались.
Было испробовано последнее средство: продукты бр.
Глик-розовая жидкость с запахом отравленного персика под
названием "Клопин". Но и это не помогло. Положение ухудшалось.
Через два года от начала великой борьбы отшельник случайно
заметил, что совершенно перестал думать о смысле жизни, потому
что круглые сутки занимался травлей клопов.
Тогда он понял, что ошибся. Жизнь так же, как и двадцать
пять лет назад, была темна и загадочна. Уйти от мирской тревоги
не удалось. Жить телом на земле, а душой на небесах оказалось
невозможным.
Тогда старец встал и проворно вышел из землянки. Он стоял
среди темного зеленого леса. Была ранняя, сухая осень. У самой
землянки выперлось из-под земли целое семейство белых
грибов-толстобрюшек. Неведомая птаха сидела на ветке и пела
соло. Послышался шум проходящего поезда. Земля задрожала, Жизнь
была прекрасна. Старец, не оглядываясь, пошел вперед.
Сейчас он служит кучером конной базы Московского
коммунального хозяйства.

22:24 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
15:17 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
В честь минувшего 18 мая. Mа très cher


22:53 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Ю. Бондарев. "Берег". http://lib.ru/PROZA/BONDAREW/shore.txt
...Они лежали на чердаке среди неумятых груд старого сена, и он все
время чувствовал, что она из темноты смотрит на него; в лучике лунного
света, проникающего через щель крыши, глянцевито поблескивали ее глаза;
она говорила, вздрагивая:
- Слушай, почему ты отодвинулся? Ты брезгаешь мной? Правда, мы так
давно не мылись. Какие мы потные, грязные... Слушай, мы не прорвемся из
окружения. Они утром войдут в деревню. Слышишь, как тихо?
- Да.
- Я сегодня почему-то испугалась смерти. Ты помнишь Клаву из
противотанковой батареи?
- Да.
- Ее убило утром, когда мы хотели второй раз прорваться. Ты видел, как
ее убило?
- Нет.
- Хорошо, что ты не видел. В воронке осталась санитарная сумка. Нет,
клочки - вата, бинты... и что-то еще страшное. А она была красавицей,
помнишь? Вы все глазели на нее, когда она приходила ко мне. Но она была
недотрога. И никто из вас... Я и сейчас помню, какие были прекрасные у нее
глаза! И фигура. Как статуэтка. И ничего нет. И вот - все...
Он молчал, у него не было сил пошевелиться, ответить ей, вспомнить
глаза и фигуру Клавы, санинструктора противотанковой батареи, где не
осталось на второй день окружения ни одного целого орудия. Тогда,
расталкивая сено, она пододвинулась ближе к нему, прижалась боком, с
задержанным дыханием завела одну руку за его шею, другой стала
расстегивать пуговицы на его пропотевшей за три дня боев гимнастерке и,
расстегнув пуговицы, неуверенно просунула маленькую кисть к потной, липкой
его груди; ее узкая, огрубелая, несколько дней не мытая ладонь так
незнакомо-нежно и так выжидающе гладила его грудь, касаясь кончиками
пальцев его подмышек, что он подумал, внезапно замерзая от темной ревности
и от этих порочных прикосновений: "С кем у нее было так?"
- Слушай, у меня есть спирт в сумке, - зашептала она, похоже, плача,
частым нажатием губ целуя его в кран рта, - дать тебе? Хоть спиртом
обтереть лицо. Только не смотри на меня. Я сейчас... Может, так нам будет
лучше. Мы не вырвемся из этого окружения, я знаю. Хоть пусть будет так. У
тебя когда-нибудь это было... с женщиной?
- А у тебя?
- Когда-то в детстве. Но это было игрой. В каком-то сарае... Понимаешь?
Ты только не ревнуй. Разве тебе не все равно?
- Не знаю.
- Не надо ревновать. Ты лежи, а я буду целовать тебя. Потом ты меня
будешь целовать.
В ту же ночь, перед холодным рассветом, когда они оба лежали
истомленно, тесно обнявшись во сне после того, что вдвоем познали здесь,
на чердаке окруженной деревни, он был разбужен гулкими, вибрирующими
звуками - дрожала земля в накатах внутренних сотрясений - и с острыми
толчками в сердце открыл глаза. Обнимая его, она спала на его руке, и,
словно успокоительно найдя защиту, лежала теплая тяжесть ее головы, лицо
было детским, доверчивым, чуть обиженным, и он ощущал
терпковато-миндальный запах ее волос, испытывая к ней какую-то болезненную
жалость от вчерашних ее попыток быть чистой, тупую горечь от того, что они
не почувствовали друг от друга ожидаемого облегчения в неумелых и
торопливых объятиях.
А за фиолетовым оконцем чердака все явственнее, все ближе накатывал
клокочущий рокот моторов, вскоре желтый свет пополз по задребезжавшему
стеклу, с улицы взметнулась из танкового гула неразборчивая команда на
немецком языке... Он прислушивался, еще не видя, что было возле дома на
улицах, но уже знал: немцы занимали деревню, где оставались после разгрома
дивизиона лишь несколько солдат и они - двое. И с холодеющей пустотой в
груди он выпростал руку из-под ее головы, встал к чердачному оконцу.
Загородив улицу, в огне фар густо шла колонна танков, тянулась по обочине
двумя цепочками пехота.
- Вставай! Быстро! - Он потряс ее за плечо, лихорадочно застегнул
ремень.
Она не сразу сообразила, в чем дело, сонная, скривилась даже: "Что?
Какие танки?", но, когда сообразила, он не дал ей сказать ни слова,
шепотом скомандовал, чтобы не отставала ни на шаг, и, вздернув автомат
наизготовку, откинул дверцу чердака, первый спустился по лестнице вниз, в
сыроватые сенцы оставленного хозяевами дома.
Весь дом гудел, наполненный ревом танков, железным скрежетом гусениц,
позвякивали стекла, оранжево вспыхивали под боковым скольжением танковых
фар, и мелко звенела дужка порожнего ведра в сенцах, пропахших плесенью
запустения.
- Мы не выйдем отсюда... Я так и думала, - сказала она шепотом,
спустившись следом, и как бы без надежды на спасение прислонилась виском к
его спине. - Куда нам бежать? Они убьют нас, лейтенант...
- За мной! Не отставать ни на шаг! Через огороды... к лесу! - выговорил
он, раздраженный ее шепотом, ее плачем без слез, в котором было обреченное
бессилие. - На! Возьми мой пистолет! Стрелять умеешь?
- Нет, нет... Я умею только перевязывать раненых.
- А, черт, смотри! Надо нажимать вот здесь. Спусковой крючок.
Прицелиться и нажимать!
Потом они бежали огородами по развороченным, рыхлым грядкам, плохо видя
среди темноты окраинные дома, проваливаясь в воронки, падая в жестяно
звеневшее на ветру будылье кукурузы, они оба задыхались и теперь ничего не
слышали, кроме бешеного стука крови в ушах. Слитый гул моторов, немецкие
команды танкистов из открытых люков, низкое мелькание фар меж домов уже
стали отдаляться влево, и они, бросками миновав огороды, добежали до края
сереющего в рассветном воздухе поля, различая черную под пространством
фиолетового неба гряду леса за ним.
Он не то чтобы пропустил роковой момент, когда на краю поля с сухим
потрескиванием разрезала потемки ракета, пышно и фосфорически осветлив
воздух, деревянный мостик над полосой воды, он слишком поздно увидел
впереди на бугре два силуэта, слишком поздно услышал лающий окрик "Halt!"
[Стой!] и только кинулся на землю, за руку рванув ее, притиснув головой к
колючей влажной стерне, автоматная очередь прогремела над ними.
"Halt, Halt!" - вместе с ударами сердца звучало в его ушах.
И, бросив для упора на предплечье ствол автомата, он прошептал ей с
верой в единственный выход:
- Их двое... Они сейчас подойдут, я дам очередь!.. И бегом через мост!
На мосту стреляй из пистолета, хоть в воздух! Поняла?
- Я постараюсь, я буду стрелять. Я поняла. Я буду...
Немцы не подходили. Смутно выделяясь на бугре, они стояли шагах в
двадцати под звездами, переговаривались вполголоса, потом вновь оглушила
разрастающимся треском, шипением ракета. И в тот миг он разорвал, заглушил
все звуки длинной ослепляющей очередью. Он стрелял снизу и снизу хорошо
видел их на бугре, который проступал над рекой полукругом, был темнее
рассветного неба, и хорошо видел, как они плашмя упали там, слились с
землей.
В оглушенной тишине донесся спереди человеческий вскрик настигшей боли,
звяканье железа, как будто автомат ударился на земле о каску, и с
охолонувшим его чувством убийства и яростного освобождения после убийства
он крикнул ей не своим голосом:
- Быстрей! Через мост! Не отставай! Только не отставай!..
Он вскочил и с тем же жадным чувством спасительного убийства, выпаливая
очереди по бугру, бросился к мосту не напрямик, а делая сумасшедшие
изгибы, зигзаги по полю, пока не находя открытого прохода к реке, а когда,
перестав стрелять, выбежал на берег, пустой бревенчатый мост виднелся в
пяти метрах перед ним, и вода отсвечивала под небом разлитым марганцем.
- Лейтенант, подожди! Я не могу... Подожди!..
Она догнала его, не в силах справиться с зашедшимся дыханием, лицо
стало пугающе белым, и, в изнеможении придерживая санитарную сумку той
рукой, в которой был пистолет, она выдавливала шепотом:
- Я упаду... подожди, я не могу...
- Брось сумку, брось, говорят! За мной на мост! Проскочим - и в лес!
Брось все! Беги на мост!
- Нет, не могу, милый, подожди...
Она, вконец задохнувшись, закрыла глаза, опускаясь на землю, и тогда,
подчиненный грубой инстинктивной решимости, он дернул ее за плечи, потащил
за собой, вытолкнул ее вперед, гневно скомандовал:
- Беги! Я - за тобой! Ну! Я прошу тебя!..
Они ступили на деревянные настилы, и тут она качнулась на подкошенных
ногах, схватилась за перила моста и, перебирая руками, сделала так
несколько вялых шагов. Она всхлипнула:
- Не могу, не могу...
- Ну! Что ж ты? Да что ты?.. - крикнул он в диком безумии, оттого что
не мог заставить ее бежать и уже не имел права бежать сам, и опять с такой
неистовой грубостью дернул ее за плечи, что она чуть не упала, отрываясь
от перил.
- Быстрей, быстрей!
Но как только они побежали по мосту, сзади взорвалась, заколотила
пулеметная очередь, трассирующие пули горячим сквозняком взвизгнули,
пронеслись над ними, шевельнули волосы на голове, и он с разбегу бросил ее
на настилы бревен и, лежа вплотную к ее телу, обернул к ней искаженное
страшным криком лицо:
- Отползай! На тот берег! Я догоню!.. Ползи отсюда, быстрей!
Он минуту назад был уверен, что убил первой очередью тех двоих немцев
на бугре, охранявших мост, но было ясно: кто-то третий еще оставался в
береговом окопчике с пулеметом и открыл по ним огонь, скоро заметив их на
мосту.
Ожидая тупой и огненный удар смерти, он хрипел: "Отползай, туда, за
мост", и, не глядя, как она поползла, услышал лишь ее стон и ее
передвижение по настилам, посунулся под деревянную защиту перил,
охваченный мертвящим ознобом, положил на бревно ствол автомата,
ослепленный вспышками на бугре, молниями трасс, высекающими осколки щепы
из крайних к воде лесин.
Палец потерял чувствительность на спусковом крючке, окаменел в упругом
охвате морозного железа, а когда отдача очередей забила в ключицу, мысль о
близкой спасительной воде не покидала его: если его тяжело ранит, то он
еще сумеет подняться, перевалиться через перила и ринуться туда, вниз, в
вечное ничто или счастливую свободу.
- Отползай! Отползай! - кричал он. - С моста! Уходи с моста!..
Он стрелял длинными очередями, не отпуская занемелого пальца со
спускового крючка, и еле очнулся от тяжкой тишины: автомат пусто клацнул
без выстрела и смолк. В горячке он не рассчитал патроны. Обморочно звенело
в ушах. Пулемет на бугре тоже смолк - вспышек там не было. Он вскочил и,
пригибаясь, бросился по мосту к тому берегу, слыша в чудовищном затишье
свое дыхание и гулкий грохот своих сапог по бревнам, с пьяным ощущением
спасения, свободы пробежал до конца настила и там спрыгнул на землю,
мешком скатился под насыпь в скользкую мокрую траву - и, падая, задыхаясь,
увидел то, что не предполагал увидеть после удачно законченной перестрелки
и прорыва через мост.
- Что? Что у тебя?..
Она сидела под насыпью, расстегнув гимнастерку на груди, клочком ваты
промокала, вытирала плечо, и он видел бесстыдно и страшно обнаженную,
измазанную кровью ее грудь, которую этой ночью на сеновале (впервые в
жизни) целовал, трогал, робко ласкал пальцами ее шелковистую кожу; видел
вату, пузырек со спиртом, выливаемым сейчас на комок, ваты, тот пузырек,
вынутый ею тогда из сумки на чердаке, чтобы смыть с себя пороховой запах
боев перед тем, как обоим испытать сладкую боль от первых прикосновений,
от неумело слитых губ, ищущих любви, этого последнего успокоения, на
колких ворохах сена, в лунном осеннем холоде окруженной немцами деревни.
- Когда тебя ранило? Где? Как это?.. - повторял он, потрясенный видом
крови на ее груди - мягкость и упругую нежность и запах ее он еще до сих
пор помнил, - и с попыткой помощи, в ошеломлении неожиданной беды рванул
из санитарной сумки бинт, говоря прерывистыми выдохами: - Я перевяжу тебя.
Мне удобней. Я помогу тебе...
- Да, помоги мне, - прошептала она смертельно посинелыми губами, не
стыдясь его, а он видел, с каким трудом разомкнулись они, безжизненные,
представил, насколько холодны они были сейчас, насколько не нужно им было
теперь ничего, кроме его помощи. И в бессилии перед случившимся, не зная,
чем облегчить ее страдание, ее боль, он содрогнулся от пронзившей его
жалости к ней, от собственной вины и ненависти к себе: зачем он гнал ее,
зачем заставлял бежать вперед, зачем командовал, грубо дергал ее за плечи
- неужели на мосту она была уже ранена!..
- Ты прости меня... Я ничего не заметил, я не видел, когда тебя ранило!
Тебя ранило на мосту?.. - зачем-то говорил он, в мутном ожесточении
сожалея и оправдываясь, и все поправлял и затягивал сползавший бинт на ее
груди, на ее плече, ужасаясь набухающему темной влагой бинту и тому, что
она долго не сможет, вероятно, вместе с ним двигаться. - Нам надо идти...
пока темно, - убеждал он. - Ты можешь идти? Метров триста до леса, а там -
уже все!.. Будешь держаться за меня... Мы медленно пойдем! Ты встань,
встань, пересиль себя, встань и пойдем!
- Я не хочу в плен, лейтенант, - простонала она. - Но я не могу.
Сейчас, подожди. Помоги мне, пожалуйста.
Он помог ей подняться и некоторое время держал ее в объятиях,
растерянный, чувствуя вздрагивания ее обмякшего тела, ее потный лоб,
прижатый к его подбородку; она держалась за его ремень.
Потом они пошли по полю, подобно неразлучным влюбленным, не
разъединяясь, шли одинаковыми рассчитанными шагами, она, обвисая на нем,
обнимала его за талию. А он не ощущал ни женственной упругости ее бедра,
тершегося о его бедро, ни ее родственного тепла, слышал отдаленное гудение
танков справа и за спиной, всякий раз оглядывался на разрывающий темноту
свет ракет в стороне дороги, где катилась колонна, и, боясь увеличенной
тяжести ее шагов, боясь, что она упадет, хриплым шепотом повторял, что
главное - дойти до леса, главное - пройти это поле, а там уж отдохнем и
прорвемся к своим...
В лесу они, подкошенные усталостью, упали на груду осенних листьев, и
сразу тяжелое забытье бросило их в жаркую обморочную тьму, но, казалось,
минуту спустя он был разбужен беспокойством, тревожно возникшими звуками -
над шумящими деревьями, сквозь мотание ветвей и желтую метелицу срываемых
ветром листьев светило студенистое ноябрьское солнце. Она, согнувшись,
сидела возле, положив на колени пистолет, смотрела прозрачным долгим
взглядом на свой палец, слабо трогая спусковой крючок, слезы текли по ее
щекам, и почему-то она звала его плачущим голосом человека, который не в
силах решиться:
- Лейтенант, лейтенант...
- Ты что? - крикнул он и сел, выхватил у нее пистолет и, спешно пряча
его в кобуру, выговорил с неприятием и непониманием: - Зачем? К чему тебе
оружие? Зачем?
Она подняла голову к неяркому в оголенных ветвях солнцу, глотая слезы,
по горлу прокатывалась судорога невылитого плача.
- Ты меня жалеешь, лейтенант? - спросила она, мокро хлюпая носом. - Мне
приснилось страшное... Как будто я лежу в траве - и муравьи ползают у меня
по лицу. Стало очень страшно - и я проснулась. Лейтенант... милый, ты
будешь меня жалеть?..
- Перестань говорить об этом! - оборвал он, страшась ее слов о
муравьях; он не однажды видел их на лицах убитых, как видела, наверное,
она, и, не представляя ее мертвой, лежащей в траве, не хотел представлять
муравьев на ее лбу, бровях, неподвижных, неживых губах, потерявших тепло
дыхания. - Пошли! Какие муравьи осенью! Пошли! - хмуро сказал он, чтобы
кончить этот разговор, и требовательно попросил: - И больше ни слова об
этом! Дойдем как-нибудь. Здесь совсем недалеко.
Он подставил плечо, помог ей встать, и она, застонав, подаваясь к нему,
внезапно неловко и преданно стала целовать каким-то очень холодным,
запекшимся ртом его небритый подбородок, сукно насквозь пропотевшей
гимнастерки около погона, и утраченный голос ее опять пронзил его огненной
жалостью:
- Ты самый близкий, самый единственный... Больше у меня никого не было.
Ты ведь любишь меня, лейтенант? Ты со мной не просто так?
- Пошли, я помогу, пошли! Я люблю тебя! - проговорил он глухо, не глядя
ей в отыскивающие его взгляд глаза; он лгал ей: бегство из занятой немцами
деревни, колонна танков на улице, стрельба в поле и на мосту, сознание
безвыходного окружения, ее ранение, единственное желание - прорваться к
своим через лес - все это выжгло, уничтожило в нем то, что было между ними
ночью на чердаке.
- Пошли, нам надо! Опирайся на меня! Мы должны идти, мы прорвемся,
осталось недалеко, за лесом - наши!..
Она подчиненно пошла с ним, обвив его за талию, ступала неровно,
откидывая назад голову на ослабевшей шее, шепча изредка:
- Спасибо тебе, спасибо.
На вторые сутки у нее пошла кровь горлом. Это случилось утром после
ночного перехода, после бесконечного блуждания по лесу, после того, как
окончательно выбившись из сил, они распластанно лежали в овраге близ
ручейка на куче листьев и только дышали.
Потом ему послышался стон, кашель, мычание, и, когда увидел ее
изуродованное страданием лицо, на котором удивление и боль еще боролись со
страхом смерти, когда увидел ее искривленные брови, непризнающие глаза,
алую струйку крови, выползавшую в уголках рта, он, точно затравленный,
загнанный судьбой, заметался вокруг нее, ощутив рядом ледяной запах
гибели. И, весь окаченный обмораживающим порывом несчастья, спрашивал ее,
что надо делать, что ей нужно, что необходимо сделать, как помочь, хочет
ли она пить, что она хочет... Но она, беспомощно хватаясь за землю, сжатая
удушьем, не понимала, не слышала живого человеческого голоса, по-прежнему
сопротивляясь тому, что, невидимое, неумолимое, наваливалось, душило ее
грудь. Тогда он, крича что-то самому себе бессмысленное, дикое, для
чего-то кинулся к ручью, зачерпнул пилоткой воду и обратно рванулся к ней
с этой наполненной свинцовой влагой чашей, вылил всю воду на ее лицо, уже
тихое, страдальчески прижатое щекой к листьям, обращенное в никуда. И,
погружаясь в хлынувший ужас ее недавнего страха, он в ту секунду почти
обезумело представил, как завтра или весной начнут шевелиться, ползать
муравьи по вот этим ее бровям, по вот этим ее очень темным неприкрытым
ресницам.
Он стоял на коленях и отупело тискал мокрый комок пахнущей потом
пилотки, а зубы его выбивали дробь, и горло замыкало сухими спазмами
непоправимой вины и отчаяния.
Он похоронил ее в овраге, засыпав комьями земли и листьями.
Это была первая любовь Никитина на войне, если можно было назвать ее
любовью.


23:35 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Еще раз о Лорке. Его путевые заметки (ну почти по-пастернаковски "Я целый мир заставил плакать над красотой земли моей":

«Трактир где-то в Кастилии. Засаленные, грязно-желтые стены, шелковые звезды паутины в углах... Почесывая в затылке, входит угольщик в синей куртке. Неразборчивым бормотанием он приветствует хозяйку — растрепанную беременную женщину с глазами во все лицо.
— Выпьешь стаканчик? — спрашивает та.
— Нет, с животом что-то неладно.
— Из деревни идешь?
— Нет... Навещал сестру, она подхватила эту новую хворь...
— Была бы она богатой, — вздыхает хозяйка, — врач ее мигом бы вылечил, а бедняки...
Мужчина устало машет рукой, повторяя: — Бедняки... бедняки!..
И, наклонившись друг к другу, они продолжают вполголоса вечную песню обездоленных».


«Галисийская осень. Дождь беззвучно и неторопливо поливает нежно-зеленую землю. Изредка меж блуждающих, сонных туч проглядывают горы, заросшие соснами. В городе тишина. Напротив церкви из зеленовато-черного камня — здание приюта, бедное и жалкое... Отсыревшая парадная дверь говорит о заброшенности... Внутри запах скверной пищи и отчаянной нищеты. Дворик в романском стиле... Посреди играют воспитанники — нечесаные, хилые дети с тусклыми глазами. Многие когда-то были белокурыми, но болезни выкрасили их волосы в странные цвета... Бледные, узкогрудые, с бледными губами и худыми руками, они гуляют или играют друг с другом под беспрерывным галисийским дождем... Некоторые, самые болезненные, не играют, они неподвижно сидят на скамейках, повесив голову и безразлично глядя перед собой. А вот хромоножка, которому трудно перепрыгивать через камни... Торопливо входят и выходят монахини, перебирая четки. В углу двора — увядший розовый куст.

В тоскливых лицах можно прочесть предчувствие близкой смерти. Вот входная дверь, огромная и приземистая, — сколько процессий, сколько людских теней видела она! Но люди торопливо уходили, а заброшенные дети оставались... Как глубоко я сочувствую этой двери, через которую вошло сюда столько несчастных... она, наверное, понимает, какую играет роль, и готова умереть с тоски, недаром же она так грязна, источена червями, расшатана... Быть может, когда-нибудь, исполнившись жалости к голодным детям и гнева против несправедливого общества, она всею своею тяжестью обрушится на одну из благотворительных муниципальных комиссий, где подвизается столько бандитов в приличных сюртуках. Быть может, она расплющит в лепешку хоть несколько ханжей, принесших Испании так много зла... Ужасен этот приют, ужасен его нежилой вид, рахитичные и печальные дети. В сердце рождаются неудержимое желание плакать и неистовая жажда равенства...

По белокаменной галерее, сопровождаемый монахинями, шествует превосходно одетый господин, равнодушно поглядывая направо и налево... Дети обнажают головы, они полны почтения и страха. Это посетитель... Звонит колокол... Дверь отворяется, пронзительно и гневно визжа... Затворяясь, она скрипит слабее, словно рыдая... А дождь все льет...»


11:40 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Помнится, в школе я читала замечательную книгу для детей и юношества - "Паруса" В. Мусаханова и ленинградских подростках-блокадниках и школьниках 70-х гг. Во второй части рассказывалось о жизни мальчика и о том,к ак он летом 74-го года случайно и внезапно открыл для себя Блока. Ленинград располагал к тому. чтобы бродить по улицам и повторять про себя, скажем:
О, весна без конца и без краю -
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!
Сдавая экзамены за 8 класс, мальчик чуть было не провалился по русскому языку. В вопросе про сложносочиненные предложения его тоже вовремя спас Блок и тоже любимое "Слово о полку Игореве" - мальчик сперва вспомнил сложносочиненные предложения в цикле "Кармен", потом его спросили, что у Блока он любит больше всего, и вот - "Я понес какую-то околесицу о связи Блока со "Словом...". Я к чему так издали начал - ассоциативный ряд у меня витиеватый, и я тоже часто несу околесицу о связи Блока со "Словом...", одно цепляется за другое и от исходной темы меня относит очень далеко. Вчера попался фанфик по Лорке, и по фразе "Я хочу, чтобы ты жил вечно" мне вспомнилось письмо матери Штруму из гетто: "Живи, сынок... Живи вечно" из "Жизни и судьбы". И хочу привести 2 отрывка из романа, о любви. Потому что о ней писать умеют только мужчины. И как -то так выходит, что о Вечном - тоже с ними. Вот первый:

"На улице было много прохожих.
- Вы спешите? - спросил он. - Может быть, снова пойдем в Нескучный?
- Что вы, уже люди возвращаются со службы, а мне нужно поспеть к
приходу Петра Лаврентьевича.
Он подумал, что она пригласит его зайти, чтобы услышать рассказ
Соколова о заседании ученого совета. Но она молчала, и он почувствовал
подозрение, не опасается ли Соколов встречаться с ним.
Его обижало, что она спешила домой, но ведь это было совершенно
естественно.
Они проходили мимо сквера, неподалеку от улицы, ведущей к Донскому
монастырю.
Она внезапно остановилась и сказала:
- Давайте посидим минуту, а потом я сяду в троллейбус.
Они сидели молча, но он чувствовал ее волнение. Немного склонив голову,
она смотрела в глаза Штруму.
Они продолжали молчать. Губы ее были сжаты, но, казалось, он слышал ее
голос. Все было ясно, настолько ясно, словно бы они уже все сказали друг
другу. Да и что тут могли сделать слова.
Он понимал, что происходит что-то необычайно серьезное, что новая
печать ляжет на его жизнь, его ждет тяжелая смута. Он не хотел приносить
людям страданий, лучше бы никто никогда не узнал об их любви, может быть,
и они друг другу не скажут о ней. А может быть... Но происходившее сейчас,
свою печаль и радость, они не могли скрыть друг от друга, и это влекло за
собой неизбежные, переворачивающие изменения. Все происходящее зависело от
них, и в то же время казалось, - происходившее подобно року, они уже не
могли ему не подчиниться. Все, что возникало между ними, было правдой,
естественной, не зависящей от них, как не зависит от человека дневной
свет, и в то же время эта правда рождала неизбежную ложь, фальшь,
жестокость по отношению к самым близким людям. Только от них зависело
избежать этой лжи и жестокости, стоило отказаться от естественного и
ясного света.
Одно ему было очевидно, - в эти минуты он навсегда терял душевный
покой. Что уж там ни ждало его впереди, покоя в душе его не будет. Скроет
ли он чувство к женщине, сидящей рядом с ним, вырвется ли оно наружу и
станет его новой судьбой, - он уже не будет знать покоя. В постоянной ли
тоске по ней или в близости, соединенной с мучениями совести, - покоя ему
не будет.
А она все смотрела на него с каким-то невыносимым выражением счастья и
отчаяния.
Вот он не склонился, устоял в столкновении с огромной и безжалостной
силой, и как он слаб, беспомощен здесь, на этой скамейке.
- Виктор Павлович, - сказала она, - мне пора уже. Петр Лаврентьевич
ждет меня.
Она взяла его за руку и сказала:
- Мы с вами больше не увидимся. Я дала слово Петру Лаврентьевичу не
встречаться с вами.
Он почувствовал смятение, которое испытывают люди, умирая от сердечной
болезни, - сердце, чьи биения не зависели от воли человека,
останавливалось, и мироздание начинало шататься, опрокидывалось, земля и
воздух исчезали.
- Почему, Марья Ивановна? - спросил он.
- Петр Лаврентьевич взял с меня слово, что я перестану встречаться с
вами. Я дала ему слово. Это, наверное, ужасно, но он в таком состоянии, он
болен, я боюсь за его жизнь.
- Маша, - сказал он.
В ее голосе, в ее лице была непоколебимая сила, словно бы та, с которой
он столкнулся в последнее время,
- Маша, - снова сказал он.
- Боже мой, вы ведь понимаете, вы видите, я не скрываю, зачем обо всем
говорить. Я не могу, не могу. Петр Лаврентьевич столько перенес. Вы ведь
все сами знаете. Вспомните, какие страдания выпали Людмиле Николаевне. Это
ведь невозможно.
- Да-да, у нас нет права, - повторил он.
- Милый мой, хороший, бедный мой, свет мой, - сказала она.
Шляпа его упала на землю, вероятно, люди смотрели на них.
- Да-да, у нас нет права, - повторял он.
Он целовал ей руки, и когда он держал в руке ее холодные маленькие
пальцы, ему казалось, что непоколебимая сила ее решения не видеться с ним
соединена со слабостью, покорностью, беспомощностью...
Она поднялась со скамьи, пошла, не оглядываясь, а он сидел и думал, что
вот он впервые смотрел в глаза своему счастью, свету своей жизни, и все
это ушло от него. Ему казалось, что эта женщина, чьи пальцы он только что
целовал, могла бы заменить ему все, чего он хотел в жизни, о чем мечтал, -
и науку, и славу, и радость всенародного признания".
А вот второй. и здесь мне вспомнился фильм "Хиросима, любовь моя". Сценарий там, диалоги - блестящие. Главная героиня вов ремя оккупации Франции любила немца. Потом ей это припомнили так, что она никогда больше не возвращалась в родной город (ну а в Хиросиме она любила японца, как знать, не искупая ли этим мировые грехи?)
"Сейчас они лежали рядом и молчали. Вся его жизнь - друзья, книги, его
роман с Марией, его детство, все, что связывало его с городом, в котором
он родился, со школой и университетом, грохот русского похода, все не
значило... Все это оказалось дорогой к этим нарам, слаженным из
полуобожженной двери... Ужас охватил его от мысли, что он может потерять
эту женщину, он нашел ее, он пришел к ней, все, что творилось в Германии,
в Европе, служило тому, чтобы он встретил ее... Раньше он не понимал
этого, он забывал ее, она казалась ему милой именно потому, что ничего
серьезного его с ней не связывало. Ничего не было в мире, кроме нее, все
утонуло в снегу... было это чудное лицо, немного приподнятые ноздри,
странные глаза и это, сводящее с ума, детское беспомощное выражение,
соединенное с усталостью. Она в октябре нашла его в госпитале, пешком
пришла к нему, и он не хотел видеть ее, не вышел к ней.
Она видела - он не был пьян. Он стал на колени, он целовал ее руки, он
стал целовать ее ноги, потом приподнял голову, прижался лбом и щекой к ее
коленям, он говорил быстро, страстно, но она не понимала его, и он знал,
что она не понимает его, - ведь они знали лишь ужасный язык, которым
говорили в Сталинграде солдаты.
Он знал, что движение, которое привело его к этой женщине, теперь
оторвет ее от него, разлучит их навек. Он, стоя на коленях, обнимал ее
ноги и смотрел ей в глаза, и она вслушивалась в его быстрые слова, хотела
понять, угадать, что говорит он, что происходит с ним.
Она никогда не видела немца с таким выражением лица, думала, что только
у русских могут быть такие страдающие, молящие, ласковые, безумные глаза.
Он говорил ей, что здесь, в подвале, целуя ее ноги, он впервые, не с
чужих слов, а кровью сердца понял любовь. Она дороже ему его прошлого,
дороже матери, дороже Германии, его будущей жизни с Марией... Он полюбил
ее. Стены, воздвигнутые государствами, расовая ярость, огневой вал тяжелой
артиллерии ничего не значат, бессильны перед силой любви... И он
благодарен судьбе, которая накануне гибели дала ему это понимание.
Она не понимала его слов, она знала только: "Хальт, ком, бринг,
шнеллер". Она слышала только: "Даешь, капут, цукер, брот, катись,
проваливай".
Но она догадывалась о том, что происходит с ним, она видела его
смятение. Голодная, легкомысленная любовница немецкого офицера со
снисходительной нежностью видела его слабость. Она понимала, что судьба
разлучит их, и она была спокойней его. Теперь, видя его отчаяние, она
ощутила, что связь ее с этим человеком превращается во что-то, поразившее
ее своей силой и глубиной. Она расслышала это в его голосе, ощутила в его
поцелуях, в его глазах.
Она задумчиво гладила Баха по волосам, а в ее хитрой головке поднялось
опасение, как бы эта неясная сила не захватила ее, не завертела, не
погубила... А сердце билось, билось и не хотело слушать хитрый,
предупреждавший ее, стращавший голос".
Так вот, вечный вопрос - позволительно ли любить человека, солдата, с котороым воююет твоя страна?


23:43 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Оставим эту женску прозу, тетей Клаш, анафема им. Мы сегодня вдруг вспомнили Лорку. И так хорошо вспомнили, так интенсивно вчитались, что у меня уже сутки оттого, как он не похож на русскую поэзию (а я переводной поэзии вообще не люблю), от инаковости его мышления и полуэкзотической необычайности и свежести образов, просто крышу срывает. Недаром я говорила, что ценна всегда только и единственно - голова художника. Что за голова была у этого человека - я бы, наверное, бухнулась на колени перед следом его ног. Я молчу сейчас о многочисленных и всеобъемлющих темах его поэзии, мы ведь знаем, что большой Поэт это всегда выразитель своего времени и, прежде всего, конечно, своего народа, достаточно открыть любой его сбрник - вот он, его гений. Я молчу о его чудных пьесах, помнится, давно читала "Йерму", столько там всего, сколько! Я сейчас о малой толике его гения - о личном.
Вот как он писал письма:
"Недавно вся моя воля понадобилась мне, чтобы справиться с мукой, сильнее которой я не испытывал. Ты и не представляешь, что это — ночь за ночью глядеть с балкона на Гранаду и знать, что она пуста для тебя, и что ни в чём не будет утешения. Я просто измочален, до того истерзало меня чувство, с которым я должен справиться".

А вот как стихи, нет, вы только посмотрите - "не пьянит луна морозным медом", "жемчужно стынет инистым узором". И ни одного слова, ни единого! которое бы пахло мелодрамоц, вымученными соплями, несмотря на такую искренность и откровенность. Это высокое, господа. Это сквозит в каждой строфе. Вы услышите фальшивую ноту всегда. У Лорки ни одной фальшивой. Видимо, он верно слушал мелодию, которую ему наигрывали сверху. Не зря же он в детстве учился музыке. Может, это была "музыка сфер" - мелодия мировой гармонии, но, во всяком случае, уж точно один из удивительнейших "образов мира, в слове явленных".

Любовь до боли, смерть моя живая,
жду весточки — и дни подобны годам.
Забыв себя, стою под небосводом,
забыть тебя пугаясь и желая.

Ветра и камни вечны. Мостовая
бесчувственна к восходам и заходам.
И не пьянит луна морозным мёдом
глубин души, где темень гробовая.

Но за тебя шёл бой когтей и лилий,
звериных смут и неги голубиной,
я выстрадал тебя, и вскрыты жилы.
Так хоть бы письма бред мой утолили,
или верни меня в мои глубины
к потёмкам, беспросветным до могилы!



Пуховый снег над жаркими крылами,
вскипая, словно пена, по озёрам,
жемчужно стынет инистым узором
в саду, где наши губы отпылали.
Погладь рукою пёрышко любое —
и снежная мелодия крылато
весь мир запорошит перед тобою.
Так сердце от заката до заката
боится, окольцовано любовью.
Не вымолить тебя, моя утрата.

А франкисты - сволочи. Впрочем, они и так уже свое получили.
И вот еще, отзыв Пабло Неруды:
«Федерико Гарсиа Лорка был подобен щедрому, расточаемому добро духу. Он впитывал и дарил людям радость мира, был планетой счастья, жизнелюбия. Простодушный и артистичный, одинаково не чуждый космическому и провинциальному, необыкновенно музыкальный, робкий и суеверный, лучащийся и весёлый, он словно вобрал в себя все возрасты Испании, весь цвет народного таланта, всё то, что дала арабско-андалузская культура, он освещал и дарил благоуханием, точно цветущий жасминовый куст, всю панормаму той Испании, какой — боже мой! - теперь уже нет».

23:37 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин

Как прискорбно не владеть знаниями, я сидела и пыталась выцарапать изс воего убогого ума четкое определение, почему меня так бесит так называемая "женская проза". Разумеется, русская. То есть Толстая, Токарева и т.д., сюда же лично для меня попадают Улицкая, Рубина и иже с ними. Это просто тошнотворные тексты, я пяти страниц выдержать не могу, такое впечатление, что наелся сладкого по самое не могу. Это настолько мерзко-приземленные тексты, будто тетя Клаша из соседнего подъезда села вечерком и записала корявенько свои дневные похождения. Какая-то низменность, необработанность текста поголовно у всех, словно авторы принципиально отказались от творения художественной реальности и вообще всех литературных канонов, вот так вот, как есть, так и будет - шлепнем этот сырой текст на стол, как шмат свежего мяса. Все равно как если бы Моне не стал рисовать кувшинки, а увидел их, приволок домой и пришпилил к стене в рамочке. Но для чего же тогда нам Инет, как не для того, чтобы иногда находить здесь хоть что-нибудь полезное и написанное профессиональными терминами. Вот, пожалуйста, цитирую:

"Критик Римма Вейли считает, что произведения Виктории Токаревой — «литература для домохозяек». Появление этого термина совершилось в контрасте жестокого взаимосцепления «читательский спрос – рынок предложения». В художественном отношении феномен подобной литературы мыслился набором «псевдо»: псевдогерои, псевдомелодраматические коллизии, воплощенные к тому же так называемым «среднедоступным» языком, то есть — все рассчитано на восприятие аудитории с весьма ограниченным культурным кругозором.В литературном анализе такого рода текстов принято обнаруживать следующее:
· имеется простейшая разработка сюжета;
· симпатии и антипатии автора ясно различимы, поверхностны и необоснованны;
· разговор происходит на уровне быта, при отсутствии необходимости работать с мыслью и, следовательно, предположительном отсутствии и самой мысли как таковой;
· для всего повествования характерен более или менее завуалированный сентиментальный психический настрой;
· обычно наблюдается стилистическая неопределенность и как результат — девальвация слов".
То, о чем повествует читателю Виктория Токарева — печальные в своей несостоятельности современные житейские сказки. Отчего несостоятельные? Именно в силу своей житейности: они все — о сегодняшнем.Сказки Токаревой построены почти целиком на злободневности, их языкообразность — проста и функциональна, т.к. они имеют своим истоком современную бытовую речь горожанина, не перенасыщенную ни диалектизмами, ни поэтическими тропами.Почти все персонажи токаревской прозы лишены гармоничной «формы личного существования»: судьба, как правило, поворачивается к ним, если не спиной, то боком — и рассеянно смотрит куда-то вдаль. Мечтательность героев Токаревой рождается на основе непреодолимости ситуации и тягостной необязательности происходящего. Этот уровень пошлости нового времени, высвечивающий тусклые лица негероев, неличностей, почти нелюдей, чья феноменальная неспособность создать из жизни что-либо достойное выродилась в муторное полумонстрозное существование.Поверим же правде пошлости, которой исполнены книги Виктории Токаревой. И ужаснемся ей"
Подписываюсь под каждым пунктом. Какая бы монструозная действительность у нас не была, хуже пошлости нет ничего.

15:50 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Раз уж мы вспомнили талантливейшего Б. Рыжего, то вот современная "Незнакомка". Поэт он был прекрасный, но... с совершенно иным, чем у той же Л. Романовской, видением мира. Мне его безмерно жаль. Никто ему не помог, и наверное, не смог бы помочь "…Все, что я понял, я понял тогда: нет никого, ничего, никогда".

В пустом трамвае
Ночью поздней, в трамвае пустом —
Новогодний игрушечный сор.
У красавицы с траурным ртом
Как­то ангельски холоден взор.
Пьяный друг мне шепнёт: «Человек
Её бросил? Ну что ж? Ничего —
Через миг, через час, через век
И она позабудет его».
Я, проснувшись, скажу: «Может быть
Муж на кофточку денег не дал...».
А потом не смогу позабыть,
Вспомнив нежную деву­печаль.
Как, под эти морщинки у губ
Подставляя несчастье своё,
Я — наружно и ветрен и груб —
И люблю и жалею её.

1995, январь

14:59 

Еще раз о литературе.

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин

 


Что греха таить, я не люблю современной литературы. Может быть, я разделяю мнения (не помню вот сейчас, кто сказал, но кто-то все-таки сказал, известный) о том, что «Поэзия умерла». Я не люблю постмодернизма с его дробностью, запутанностью и насмешкой, я люблю масштабные, концептуальные вещи, люблю авторов, которые имеют свой глобальный взгляд на события и вещи, умеют, так сказать, «взлететь». В постмодернизме, как мы помним, происходит кризис метарассказа, как в истории, так и в литературе, т.е. безнадежное и неуклонное измельчание формы. И, как видим, к сожалению, и содержания. Но есть одно тонкое и важное отличие – отвергая измельчание, я не отрицаю камерности. А камерности подразумевает лиризм. Здесь есть еще одно тонкое отличие. Лиризм – не мелодрама. Одно не походит на другое, как не походит фальшивое золото на настоящее. Как отличить одно от другого я, не являясь литературным критиком, пожалуй, не объясню. Я отличаю их чисто интуитивно, но мелодрама, как правило, всегда более слезлива, всегда более плоская, стремится разжалобить, выдавить легкую слезу, купить на дешевое чувство. Лиризм же, скажем словами Голсуорси, это нечто солнечное, светящееся в самой сути слов, «как старый херес в хрустальном бокале», это нечто неуловимое, ароматное, легкое и прекрасное. Именно лиризм обладает тем послевкусием, которое есть у благородных вин и хороших духов. Но об этом еще чуть позже. Пример отличия лиризма от мелодраматизма – постом чуть ниже, где сравнен отрывок из «Жизни и судьбы» и «Одиночества в Сети».

Ну так вот, умерла ли поэзия? Когда я читаю Бориса Рыжего, самого талантливого поэта молодого поколения (последним гением русской литературы, как мы помним, был и остается все же Иосиф Александрович. Он был прав, «это от Бога»), я так не думаю. И когда я читаю Ларису Романовскую, известную в сети как mentol_blond, особенно – как ни странно – ее прозу, я тоже так не думаю. Прежде всего, помимо таланта, о котором говорить не надо, у нее удивительное мировосприятие. У нее как-то по-пушкински - все радость или обещание радости, и даже самые, казалось бы, мрачные события в жизни – она умеет забывать плохое или не придавать ему значения, и свет у нее всегда преобладает. Она умеет видеть радость в рутине повседневности, как раз в том, что больше всего гложет и пригибает каждого человека, что превращает его будни именно в будни «серые». И сама ее радость настолько проникновенна и откровенна, что оторваться от текста невозможно. У mentol_blond очень четкий авторский почерк, спутать ее ни с кем нельзя. У нее потрясающе емкие и красочные образы (вспомним «алую пощечину набрякшей розы», «Июнь… дни слипаются, как карамель в кармане», «Вечер воскресенья похож на залежалое яблоко», «бессонница надувает паруса тюлевых занавесок») у нее тот интересный «отрывочный» стиль, так еще Цветаева писала свою прозу, когда предложения не заканчиваются, появляются внезапные концовки, например: «Вокруг черным маркером по нарастающей – круги", "И всё остальное – тоже в лоскуты» - то, что называется импрессионизмом в прозе. Потому что текст как бы мазками, пятнами, но рисунок в итоге получается целостный. Ее тексты можно на цитаты растаскивать. Вот вам и живое доказательство сумасшедшего влияния Слова: «Стандартная чашка кофе, из-за которой, оказывается, можно разругаться в лоскуты. И всё остальное – тоже в лоскуты. Это невозможно вспомнить. И вспоминать тоже. Тальберг вроде бы вскакивал с табурета, мотался по кухне – от дверей до холодильника и обратно, то молчал, то говорил – залпом или взатяг. А за его спиной, на этом самом чертовом холодильнике, белел выгоревший листок бумаги. “Ты имеешь полное право не отвечать на вопросы. Никогда! И я тоже!”. Обычные синие буквы на желтоватом фоне. Просто выгоревшие, как воспоминания. Саша, ни пуха!» Пять минут – это изумительно много. Можно отправить “к черту”. Можно - “спасибо”. Или даже “я тебя люблю”. При каждом из этих раскладов ответ уйдет по единственно верному адресу. Он обозначен в телефоне одной буквой. Потому что “Т” - это Тальберг».

Я, честно признаюсь, мало читала ее стихов (но про те, что читала, могу с уверенностью заявить – это ранний Пастернак, судите сами:

Белесой капелькой воды,
Перевернувшей отраженье:
След капли - нотные ряды,
Озвученные на мгновенье.),

совсем не читала прозы с элементами фэнтази, потому что не очень люблю этот жанр, но зато я читала одно ее произведение, которое, приложи она еще немного усилий, стало бы полноценным романом – «Медведково. Конечная».

Вообще по этому произведению прекрасный отзыв написала Люция http://www.diary.ru/~neznajka/p24620567.htm, в плане критики я не осмелюсь ничего прибавить. Она подробно разобрала образы, структуру, художественные особенности «Медведкова», т.е. провела полноценный художественный анализ, а я же напишу исключительно о своих впечатлениях. Я не стану касаться причин популярности такого жанра, с позволения сказать, литературы, как слэш, мы уже много на эту тему говорили с камрадом, но скажу одно – уровень его меня ужасает. Понятно, что написано это все дилетантами, а чаще всего и просто – детьми, но у меня такое впечатление, что дети эти либо инопланетяне, либо не одолели и 4 классов церковно-приходской. То есть, буквально – двух слов связать не могут. По-русски как по-чукотски. Естественно, что читатели, уровень грамотности и представлений которых о том, что такое истинно художественное произведение, равны нулю, ибо они тоже не учатся ни в школе, ни читают Пушкина либо, как вариант, марсиане, такие тексты восхищают. mentol_blond эти дети не жалуют. Им не хочется думать, чувствовать, понимать. Они гонятся за дешевой эмоцией и предельной, до тупизны, понятностью. Ведь в чем интересная особенность текста «Медведкова – он очень вязкий, предельно насыщенный. Может, оттого, что постмодернисткий, я не знаю. Но при, может быть, нарочитом (а я думаю, что оно нарочитое) отсутствии художественной выразительности, длинных диалогах, заторможенности, быть может, действия, он обладает волшебной силой, которая очень редка и очень мало встречается, почти исключительно в другой литературе, не той, которую мы тут читаем или просматриваем, с позволения сказать, читаем, ха, - удивительным послевкусием. В принципе, "Медведково" забыть невозможно. Можно возвращаться, придираться, перечитывать, в процессе еще покритиковать, а это я могу, указать на то и это, потому что mentol-то - с нее и спрос больше, раз у нее дар. Но послевкусие это не забыть и не вытравить ничем. Оно приходит такими качелями - подзабудешь-вспомнишь, а вспомнишь и все с новой силой. Еще от этого послевкусия остается какая-то прилипчивая тоска, я называю ее тоской невозможности, когда что-то хочется от этого произведения и непонятно вообще отчего, но тоска и тоска, и поделать ничего нельзя. Вообще для меня такое впечатление важно. Это послевкусие - признак того, что вещь эту я буду любить долго.

Ну так вот, эта вязкость, любителям несложного чтения и не нравится. А послевкусия они не чувствуют, не видят, не знают, как должно быть. А все от неразвитости вкуса и убогости ума. Им кажется, что этот вот насыщенный, может, даже перенасыщенный не действием, а больше описанием текст нудный, герои неживые и т.д. Пусть герои и литературные типажи, но они живые, и не видеть этого может только круглый идиот. Mentol у нас почти как Пигмалион - ваяла мрамор, а получилась живая плоть. Всяк автор разный. Это вам не Пушкин, у которого все действие кратко и стремительно, все точно, четко и быстро, всё глагол.

«Медведково» похоже на дневник, который ведет подросток, ибо все события и явления даны вроде как "изнутри", Чистая лирика, словом, сплошь правдивость, искренность и лиризм. Редкая, почти утраченная нынче чистота в описании отношений, которые становятся подлинно интимными, подростки с такой невинностью познают самые сокровенные стороны жизни, вот именно по-библейски «познают», другого слова не найдется, пожалуй. Ни капли пошлости, вульгарности. Все естественно и чисто: «Он на секунду отстранился, потерся щекой о колено Шурика. Потом ухватился пальцами за петли джинсов и резко дернул их вниз. Вместе с трусами. Склонил голову, будто собираясь рассмотреть открывшееся зрелище. А потом снова потерся щекой. Только уже не о колено. Осторожно облизнул губы и стремительно прикоснулся ими к Шурику. В том самом месте. И не только прикоснулся. Было похоже, будто Тальберг затягивается сигаретой. Хотя нет, курил-то он гораздо увереннее. Шурик старался не дышать. Это было как-то совсем нереально. Уже немножко привычно, но все равно страшно. Как будто в тот момент, когда все закончится, Валька исчезнет или превратится в картинку из порножурнала. И ничего не останется – только сладкая истома и воспоминания. И смешное ощущение, похожее на то, что бывает, если коснуться ресницами костяшек пальцев. Как щекотка, только в тысячу раз лучше. Или в миллион раз.
Валька потянулся, нащупал на полу рубашку. Осторожно протер ей щеку и подбородок. Отхлебнул вискарь. Задержал его на секунду во рту – как будто собирался горло полоскать. Медленно-медленно сглотнул.
Шурик старательно шевелил губами – словно пытался нашарить воздух. Наверное, нужно было что-то сказать».

А описание первого раза? Очень редко где встречается такая естественность и правдивость описания, она достигается за счет деталей, рассредоточенности сознания, смущения, неловкости, робости подростка, того особого состояния, которое знакомо каждому - когда человек пасует перед чем-то большим и важным, и взгляд цепляется за такие мелочи, которые в обычной ситуации показались бы пустяками, мимо которых мы бы прошли равнодушно. И такие мелочи потом становятся воспоминаниями, могут остаться с тобой навсегда, может, даже символами, знаками, олицетворениями. Вот, к примеру: "Шурик никогда в жизни так не краснел. Хотя у подъезда они сейчас стояли вдвоем, да и говорил Валька очень тихо.
--- А когда? --- ему на секунду показалось, будто они сейчас разговаривают о какой-то не особенно приятной вещи, вроде визита к зубному или контрольной по физике.
--- А сейчас, --- Тальберг невозмутимо потянул на себя противно пищащую дверь подъезда
В мутных сумерках на полу отчетливо белели рекламные листочки. Будто и правда -- старые контрольные. Или рецепты из поликлиники",
"Оказалось, что это можно делать и с закрытыми глазами. По крайней мере так Шурику было легче. Только вот мысли разные лезли.
Было слышно, как где-то на лестнице гудит лифт.
Пальцы почему-то прилипали к простыне".

Отдельное внимание следует обратить на диалоги. Они предельно не "литературизированы", т.е. речь героев максимально приближена к разговорной. За счет этого также достигается еще большая художественная правдивость.

Словом, в Сети популярно произведение, которое при должной обработке с полным правом могло бы стать полноценным романом о любви, чистой лирикой, Песнью Песней, а многие, очень многие, не видят, не хотят, не замечают. Я человек совсем не религиозный, но… «Умеющий уши да слышит». А что у нас?



22:52 

Лиризм и мелодраматизм - большая разница. Вот чистый беспримесный лиризм

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
 Поезд отошел от перрона. Воздух был туманный от пыли, от запаха  сирени
и весенних городских помоек, от паровозного дыма, от чада, идущего из
кухни привокзального ресторана.

Фонарь все уплывал, удалялся, а потом стал казаться неподвижным среди
других зеленых и красных огней.

Студент постоял на перроне, пошел через боковую калитку. Женщина,
прощаясь, обхватила руками его шею и целовала в лоб, волосы, растерянная,
как и он, внезапной силой чувства... Он шел с вокзала, и счастье росло в
нем, кружило голову, казалось, что это начало - завязка того, чем
наполнится вся его жизнь...

Он вспоминал этот вечер, покидая Россию, по дороге на Славуту. Он
вспоминал его в парижской больнице, где лежал после операции - удаления
заболевшего глаукомой глаза, вспоминал, входя в полутемный прохладный
подъезд банка, в котором служил.

Об этом написал поэт Ходасевич, бежавший, как и он, из России в Париж:

Странник вдет, опираясь на посох, -
Мне почему-то припомнилась ты,
Едет коляска на красных колесах -
Мне почему-то припомнилась ты.
Вечером лампу зажгли в коридоре -
Мне почему-то припомнилась ты.
Что б ни случилось: на суше, на море
Или на небе - мне вспомнишься ты...

Ему хотелось вновь подойти к Мостовскому, спросить: "А вы не знали
такой - Наташи Задонской, жива ли она? И неужели вы все эти десятилетия
ходили с ней по одной земле?"
В. Гроссман. "Жизнь и судьба"

А вот МЕЛОДРАМА

Ты на самом деле J.L., но его ты знаешь. Знаешь, наверно, так, как не знает никто другой. Обещай, что перескажешь ему то, что я написала. Перескажешь?


Ведь Элджот должен был быть, как антракт между первым и вторым действием оперы. Я во время этого антракта пью самое лучшее шампанское, какое только есть в баре. Ну а если у меня для этого нет возможностей, я остаюсь дома и слушаю пластинки. И он должен был быть таким вот шампанским. Только в антракте. Должен был ударять в голову. Должен был порадовать вкус и вызвать легкий хмель на второе действие. Чтобы музыка стала еще прекрасней.


Элджот таким и был. Как самое лучшее и самое дорогое шампанское в баре. Он ошеломил меня. Потом следовал еще один перерыв. А потом спектакль кончался. И шампанское тоже. Но так не случилось. Впервые в жизни из всей оперы я лучше всего запомнила перерыв между первым и вторым действиями. Перерыв этот по-настоящему так никогда и не кончился. Я поняла это сегодня днем в том клубе. Главным образом благодаря чувствам, обостренным четырьмя днями голодания и четвертому бокалу «Гиннеса».


Я провела с ним 88 дней и 16 часов моей жизни. Ни у одного мужчины не было так мало времени, и ни один не дал мне так много. Один пробыл со мной 6 месяцев, и не сумел дать мне того, что у меня было с Элджотом уже после б часов.

Я. Вишневский. Одиночество в Сети.


13:12 

Подумалось:

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин

К примеру, вот это прекрасно, кто спорит:


Я ждал тебя на улице, в метро,

В монастырях огромными глазами.

Я ждал, на медь меняя серебро,

У телефонных будок. Ждал часами

(и между часовыми поясами).

КАк в юности, когда не знаем сами,

куда звонить, где зло,

а где добро.

В минуту давнюю, не дорогую,

Глаза случайным блеском ослепя,

Я ждал тебя, когда я ждал другую,

Возможно, где-то около тебя.

А ты в порывах ветра и сирени

С другим стояла, выйдя на крыльцо,

И, может быть, все медлила в смятенъи

И молча думала: не то лицо.

В. Соколов.




Но что важнее всего: не ритм, не размер,не характер рифмы, не стилитические изыскания, не звучание - единственное важное и ценное - это голова художника.

Почти в тему - как сказал Адамович о Наталье Николаевне: "Она не графиня Ланская, а опять и навсегда Пушкина, по имени первого мужа, давшего ей бессмертие".


09:21 

В. Вулф "Миссис Дэллоуэй"

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Образец перевода, знания чужого и родного языка, не в пример всяким "Цветастым внутренностям" и "курица погрузила голову". Не текст, а музыка.



Свежий, тихий, не то что

сейчас, конечно, ранний, утренний воздух; как шлепок волны; шепоток волны;

чистый, знобящий и (для восемнадцатилетней девчонки) полный сюрпризов; и

она ждала у растворенной двери: что-то вот-вот случится; она смотрела на

цветы, деревья, дым оплетал их, вокруг петляли грачи; а она стояла,

смотрела, пока Питер Уолш не сказал: "Мечтаете среди овощей?" Так,

кажется? "Мне люди нравятся больше капусты". Так, кажется? Он сказал это,

вероятно, после завтрака, когда она вышла на террасу. Питер Уолш. На днях

он вернется из Индии, в июне, в июле, она забыла, когда именно, у него

такие скучные письма; это слова его запоминаются; и глаза; перочинный

ножик, улыбка, брюзжанье и, когда столько вещей безвозвратно ушло - до

чего же странно! - кое-какие фразы, например про капусту.


Взгляды прохожих, качание, шорох, шелест;

грохот, клекот, рев автобусов и машин; шарканье ходячих реклам; духовой

оркестр, стон шарманки и поверх всего странно тоненький взвизг аэроплана,

- вот что она так любит: жизнь; Лондон; вот эту секунду июня.


Тут были: шпорник, душистый горошек, сирень и гвоздики, бездна гвоздик.

Были розы; были ирисы. Ох - и она вдыхала земляной, сладкий запах сада,

разговаривая с мисс Пим, которая была ей обязана и считала доброй, и она

правда была к ней когда-то добра, очень добра, но было заметно, как она в

этом году постарела, когда она кивала ирисам, розам, сирени и, прикрыв

глаза, впитывала после грохота улицы особенно сказочный запах,

изумительную прохладу. И как свежо, когда она снова открыла глаза, глянули

на нее розы, будто кружевное белье принесли из прачечной на плетеных

поддонах; а как строги и темны гвоздики и как прямо держат головки, а

душистый горошек тронут лиловостью, снежностью, бледностью, будто уже

вечер, и девочки в кисее вышли срывать душистый горошек, и розы на исходе

пышного летнего дня с густо-синим, почти чернеющим небом, с гвоздикой,

шпорником, арумом; и будто уже седьмой час, и каждый цветок - сирень,

гвоздика, ирисы, розы - сверкает белым, лиловым, оранжевым, огненным и

горит отдельным огнем, нежным, четким, на отуманенных клумбах; и какие

милые бабочки кружили над вишневым пирогом и сонным уже первоцветом!



Я тоже пойду, - сказал Питер, и он еще на минуту остался сидеть. Но

отчего этот страх? И блаженство? - думал он. Что меня повергает в такое

смятение?

Это Кларисса, решил он про себя.

И он увидел ее.

Ecce Homo

главная