Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных





SUUM CUIQUE






URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
11:18 

Всем, кто не любит варшавских евреев

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин

11:27 

Будь он неладен, этот постмодерн

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Постмодернизм (постмодерн; от лат. post — «после» и фр. moderne — «новейший», «современный») — термин,

обозначающий структурно сходные явления в мировой общественной жизни и культуре второй половины 20 в.


Впервые термин «постмодернизм» был употреблен в 1914 г. в работе Р. Панвица «Кризис европейской культуры». В

1934 г. в своей книге «Антология испанской и латиноамериканской поэзии» литературовед Ф. де Онис применяет

его для обозначения реакции на модернизм. Однако в эстетике термин «Постмодернизм» в это время не приживается.


В 1947 году историк, философ Арнольд Тойнби в книге «Постижение истории» придает постмодернизму

культурологический смысл: постмодернизм символизирует конец западного господства в религии и культуре.


Применительно к литературе термин «постмодернизм» впервые употребил американский ученый Ихаб Хассан в 1971

году. (Родиной постмодернизма также считают США). Ему же принадлежит интереснейшая и убедительная

классификация признаков постмодернизма, о которых мы поговорим позже. В вышедшей в 1979 году работе

французского ученого Ж.Ф. Лиотара «Постмодернистское состояние» раскрываются философские предпосылки

возникновения постмодернизма и его основополагающие черты.


Существует два взгляда на явление постмодернизма. Одни (и их большинство) считают, что это явление

историческое, появившееся лишь в середине 20 века из-за кризиса культуры и цивилизации; другие – что оно

трансисторическое, т.е. возникающее всякий раз в любой кризисной эпохе (в этом случае рождается культура с

типологическими параметрами постмодернизма как универсального фактора преодоления кризиса). Известный

писатель Умберто Эко в «Заметках на полях Имени Розы» писал, что у любой эпохи есть собственный

постмодернизм… Каждая эпоха (реализм) когда-нибудь подходит к порогу кризиса. Прошлое давит, тяготит,

шантажирует. Исторический авангард (модернизм) хочет откреститься от прошлого… Авангард разрушает,

деформирует прошлое и не останавливается на этом, разрушает образ, отменяет образ, доходит до абстракции, до

безобразности, до чистого холста. Но наступает предел, когда авангарду (модернизму) дальше идти некуда. И тогда

ему на смену приходит постмедернизм: раз уж прошлое невозможно уничтожить, ибо его уничтожение ведет к

немоте, его нужно переосмыслить: иронично, без наивности.


Несмотря на безусловную авторитетность и значимость в современной культуре Умберто Эко, в традиции

отечественного литературоведения закрепилось представление о постмодернизме как историческом явлении. Другое

дело, что элементы постмодернистской поэтики встречаются в мировой литературе и других эпох. Однако как

система, имеющая определенную целостность, постмодернизм сформировался все-таки только в современном

литературном процессе.

Философия постмодернизма

Итак, с конца 50-х годов ХХ века постмодернизм начал распространяться в литературе и музыке, архитектуре,

скульптуре, живописи, кино. Его философское осмысление представлено в трудах французских постфрейдистов и

деконструктивистов. Это направление возникло как антитеза модернизму (открытому для понимания лишь

немногим, интеллектуальной элите и неинтересному народу из-за сложности и недоступности) и примитивизму

массовой беллетристики (презираемой эстетами, но составляющей основной продукт потребления широкого круга

читателя); постмодернизм же, облекая все в игровую форму, нивелирует расстояние между массовым и элитарным

потребителем, низводя элиту в массы.


Самыми влиятельными писателями-постмодернистами признают Умберто Эко, Дона Делилло, Джулиана Барнса,

Уильяма Гибсона, Вл.Набокова, Джона Фаулза, Милорада Павича, Тома Стоппарда. Русскими постмодернистами в

той или иной степени являются Борис Акунин, Иосиф Бродский, Венедикт Ерофеев, Дмитрий Пригов, Григорий

Остер, Виктор Пелевин, Саша Соколов, Владимир Сорокин, Татьяна Толстая.


Давайте вспомним основные новшества и исторические факты, определившие жизнь человека во второй половине

20 века (Вторая половина XX века характеризовалась общемировыми социально-культурными тенденциями к

изменению традиционных видов деятельности и культурно-бытовой среды в ходе урбанизации и становления

постиндустриального общества. Это проявилось в опосредованности результатов труда, ускорении темпов

деятельности и информационного обмена, широком применении в быту искусственных материалов, бытовой

техники, средств телекоммуникации и компьютерной техники, а также в постепенном ослаблении межличностных

связей в современном обществе. – урбанизация, нтр, индустриализация, освоение космоса, информатизация,

глобализация, развитие сми. Создание ядерного оружия, холодная война, падение ссср, терроризм, экологические

проблемы).


С одной стороны – технический прогресс, с другой – кризисное состояние, разочарование в идеалах и ценностях

Возрождения и Просвещения с их верой в прогресс, торжество разума, безграничность человеческих возможностей. В обществе царила эпоха «усталой» культуры, философия отчаяния и пессимизма, одновременно с потребностью

преодоления этого состояния через поиски новых ценностей и нового языка. Значительные расхождения также

обнаружились между традиционными ценностными ориентирами и моральными нормами, с одной стороны, и

окружающей действительностью — с другой, возникли серьезные трудности в оценке происходящего, поскольку

использовавшиеся критерии оказались во многом размытыми.


В основе культуры постмодернизма лежат идеи нового гуманизма. Культура, которую называют постмодерном,

констатирует самим фактом своего существования переход «от классического антропологического гуманизма к

универсальному гуманизму, включающему в свою орбиту не только все человечество, но и все живое, природу в

целом, космос, Вселенную». Истинный идеал постмодернистов — это хаос (космос).


Это означает конец эпохи гомоцентризма и «децентрацию субъекта». Наступило время не только новых реальностей,

нового сознания, но и новой философии, которая утверждает множественность истин, пересматривает взгляд на

историю, отвергая ее линейность, детерминизм, идеи завершенности. Философия эпохи постмодерна, осмысляющая

эту эпоху, принципиально антитоталитарна, что является естественной реакцией на длительное господство

тоталитарной системы ценностей. Культура постмодерна складывалась через сомнения во всех позитивных истинах.

Для нее характерны разрушение позитивистских представлений о природе человеческих знаний, размывание границ

между различными областями знаний. Постмодерн провозглашает принцип множественности интерпретаций,

полагая, что бесконечность мира имеет как естественное следствие бесконечное число толкований.


Множественность интерпретаций обусловливает и «двухадресность» произведений искусства постмодернизма. Они

обращены и к интеллектуальной элите, знакомой с кодами культурно-исторических эпох, претворенных в данном

произведении, и к массовому читателю, которому окажется доступным лишь один, лежащий на поверхности

культурный код, но и он тем не менее дает почву для интерпретации, одной из бесконечного множества.


Американская почва оказалась наиболее благоприятной для восприятия новых веяний по ряду причин. Здесь

ощущалась потребность в осмыслении тех тенденций в развитии искусства и литературы, которые заявили о себе

начиная с середины 50-х гг. (появление поп-арта, сделавшего цитатность ведущим художественным принципом) и

все более набирали силу, что привело в середине 70-х к смене культурной парадигмы: модернизм уступил место

постмодернизму.

Характерные черты постмодернизма

интертекстуальность

пародирование (само-), иронизирование, переосмысление элементов культуры прошлого

многоуровневая организация текста

прием игры, принцип читательского сотворчества

неопределенность, культ неясностей, ошибок, пропусков, фрагментарность и принцип монтажа (принцип ризомы)

жанровый и стилевой синкретизм (соединение, нерасчлененность различных видов культурного творчества)

театральность, работа на публику, использование приема «двойного кодирования» явление «авторской маски», «смерть автора».


1. Итак, интертекстуальность (тесно связанная с концепцией «смерти автора») – одна из важнейших черт постмодернистской

литературы, а осознанная цитатность – один из главных приемов постмодернистской поэтики. ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТЬ, термин,

введенный в 1967 теоретиком постструктурализма Юлией Кристевой для обозначения общего свойства текстов, выражающегося в

наличии между ними связей, благодаря которым тексты (или их части) могут многими разнообразными способами явно или неявно

ссылаться друг на друга. Через призму интертекстуальности мир предстает как огром­ный текст, в котором все когда-то уже было

сказано, а новое воз­можно только по принципу калейдоскопа: смешение определенных элементов дает новые комбинации.


Цитатность как метод базируется на главном принципе постмодернистской эстетики – переосмыслении. Постмодернисты

пытаются переосмыслить старые догматы, наполнить старые непререкаемые истины новым содержанием, более соответствующим

современной жизни, ведь «ни один из заимствованных каким-либо из направлений элементов культуры прошлого не мог полностью,

в неизменном виде вписаться в систему ценностей эпохи, удаленной от времени его создания на десятки или даже сотни лет».


С помощью интертекстуальности создается новая реальность и принципиально новый, «другой», язык культуры. Художественный

текст становится качественно иным. Перед нами уже не произведение как нечто законченное, обладающее смысловым единством,

целостное, принадлежащее определенному автору, а именно текст как динамичный процесс порождения смыслов, многолинейный

и принципиально «вторичный», не имеющий автора в привычном для нас представлении. Один из теоретиков постмодернизма

Ролан Барт в знаменитой статье «Смерть автора» писал: «Текст представляет собой не линейную цепочку слов, выражающих

единственно возможный смысл, но многомерное пространство, где сочетаются и спорят друг с другом различные виды письма, ни

один из которых не является исходным: текст соткан из цитат, отсылающих к тысячам культурных источников. Писатель может

лишь вечно подражать тому, что написано прежде и само писалось не впервые, («Обо всем уже сказано. К счастью, не обо всем

подумано») в его власти только смешивать разные виды письма, сталкивать их друг с другом, не опираясь всецело ни на один из

них, если бы он захотел выразить себя, ему все равно следовало бы знать, что внутренняя «сущность», которую он намерен

«передать», есть не что иное, как уже готовый словарь, где слова объясняются лишь с помощью других слов,

и так до бесконечности».


2. На практике теоретическая идея переосмысления реализуется при помощи иронии и пародирования – это методы, играющие роль

«стартового пистолета», первого толчка к сомнению в неоспоримости канонов и догматов, которое должно возникнуть у читателя.

Характерная примета постмодернистской литературы — самопародирование. И. Хассан определил самопародию как характерное

средство, при помощи которого писатель-постмодернист пытается сражаться с «лживым по своей природе языком», и, будучи

«радикальным скептиком», находит феноменальный мир бессмысленным и лишенным всякого основания. Поэтому постмодернист,

«предлагая нам имитацию романа его автором, в свою очередь имитирующим роль автора,… пародирует сам себя в акте пародии»


3. Многоуровневая организация текста тесно связана с интертекстуальностью, вернее, с такими ее выражениями как цитирование и

самоцитирование. Случаи единичности, смысловой и образной законченности в рамках одного произведения среди

постмодернистской литературы достаточно редки, что и дает право говорить о многоуровневой организации текста как о

самостоятельной и самоценной черте. На практике она реализуется, как уже было сказано, самоцитированием (более конкретные

виды его проявление – стилистические и сюжетные повторы, своего рода «переклички» внутри творчества одного автора,

«кочующие» символы, образы, мизансцены и диалоги, и, наконец, циклизация – наиболее очевидный и активно используемый

метод). Примером использования многоуровневой организации текста может послужить творчество Х. Л. Борхеса, М. Муркока, М.

Фрая и т.п.


4. Тесно связана с означенными выше и следующая выделяемая нами черта – «прием игры». Для понимания этой формулы

обратимся к словарю терминов Ильина, к статье «Игровой принцип (лат. principium ludi)»: «Традиция рассматривать явления

духовной культуры sub specie ludi обладает более чем почтенным авторитетом и весьма древним происхождением, зародившись,

очевидно, с самим появлением человека, а если верить зоологам, то и гораздо раньше. Понимание игры как основного

организующего принципа всей человеческой культуры в ее глобальности было впервые сформулировано еще в 1938 г., в

классическом труде Й. Хейзинги «Homo ludens» («человек играющий»); в постмодернизме эта идея нашла многообразное развитие.

(это применение мультилингвистических каламбуров, шутливых этимологий, аллюзий на что угодно, фонических и топографических

трюков). Читатель втянут в процесс игры: он догадывается, домысливает, находит второй и третий смысл. Постмодернистская

мысль пришла к заключению, что все, принимаемое за действительность, на самом деле не что иное, как представление о ней,

зависящее к тому же от точки зрения, которую выбирает читатель.


5. Ризома – специфическая форма корневища, не обладающая четко выраженным центральным подземным стержнем, а с

запутанной корневой системой. Термин введен как противовес систематизированному и иерархически упорядоченному принципу

организации. Ризома характеризуется нелинейностью, неожиданностью. Это символический лабиринт. Ризома стала символом

художественной практики ьпостмодернизма.


6. Жанровый и стилевой синкретизм обусловлены игровым принципом. На этой основе созданы такие хрестоматийные

постмодернистские произведения, как «Имя розы» или «Маятник Фуко» Эко, в которых игровой принцип практически полностью

базируется на синкретизме разных уровней, в том числе жанровом и стилистическом: жанр «Имени розы», например, может

определяться и как исторический роман, и как философский роман, и как детективный роман. Соответственно жанрам автор

использует и стили, что приводит к общей стилевой неоднородности текста. Нечто подобное встречаем и у Фрая, романы и повести

которого можно охарактеризовать и как детективы, и как фэнтези, и как «символические» романы.


Характерной особенностью постмодернизма стало объединение в рамках одного произведения стилей, образных мотивов и приемов,

заимствованных из арсенала различных эпох, регионов и субкультур. Художники используют аллегорический язык классики,

барокко, символику древних культур.


7. Театральность, работа на публику. Здесь снова уместным будет обратиться к словарю терминов Ильина: «В современной

теоретической мысли Запада среди философов, литературоведов, искусствоведов, театроведов и социологов широко

распространена мифологема о театральности сегодняшней социальной и духовной жизни. Например, Г. Амлер в книге «Прикладная

грамматология» (1985) утверждает, что в наше время буквально «все от политики до поэтики» стало театральным». Еще раньше, в

1967 г., Ги Дебор назвал современное общество «обществом спектакля». В 1973 г. Р. Барт пришел к выводу, что «всякая сильная

дискурсивная система есть представление (в театральном смысле – шоу), демонстрация аргументов, приемов защиты и нападения,

устойчивых формул: своего рода мимодрама, которую субъект может наполнить своей энергией истерического наслаждения».


«Двойной код»: с одной стороны, используя тематический материал и технику популярной, массовой культуры, произведения

постмодернизма обладают рекламной привлекательностью предмета массового потребления для всех людей, в том числе не

слишком художественно просвещенных. С другой стороны, пародийным осмыслением более ранних произведений, иронической

трактовкой их сюжетов и приемов он апеллирует к искушенной публике.


8. Категории традиционной поэтики «авторская позиция», «авторская точка зрения», какие-либо проявления оценочности,

существенные для литературы предшествующих культурно-исторических эпох, в поэтике постмодернизма попросту отмирают.


Авторская маска – термин постмодернизма, предложенный американским критиком Мамгреном (1985). При исследовании

организации текстовых структур произведений постмодернизма ученые выявили различные способы создания эффекта

преднамеренного повествовательного хаоса, повествования фрагментами, восприятие мира как лишенного смысла, закономерности

и упорядоченности. Пришли к мнению, что все эти способы разрушают традиционные повествовательные связи внутри

произведения, отвергают привычные принципы его организации. Однако возник вопрос – что же является связующим центром

подобного фрагментированного повествования, что превращает разрозненные материал в нечто, заставляющее воспринимать себя

как целое. Мамгрен предположил, что таким центром является образ автора в романе, или авторская маска. Именно она

настраивает читателя на определенное восприятие, организует реакцию, обеспечивая тем самым необходимую литературную

коммуникативную ситуацию. Маска автора – это принцип игровой реализации образа автора, предполагающее его введение в текст

в качестве травестированного (переодетого, завуалированного) автора-персонажа, колеблющегося между позициями гения/клоуна,

от лица которого ведется повествование. Самоиронизирование и самопародирование лишают высказывания этого гения значения

авторитарности. Либо в повествовании есть образ героя-рассказчика, подвергающийся иронизированию, пародированию,

нередко абсурдизации и шизоизации.


В середине 1990-х годов в некоторых кругах возникло ощущение исчерпанности постмодернизма. Стали говорить о грядущем пост-

постмодернизме. Возникла ироничность, направленная уже не к предшествующим ценностям, а к самому постмодернизму,

главным образом к его идеям «смерти автора», «конца истории», самоценности непосредственных жизненных явлений.

Предсказывали конец постмодерна, но вопреки декларациям и заключениям о его смерти он пока не ушел в историю.


Из книги И.Головановой «История мировой литературы» (postmodern.in.ua/?p=180)

22:32 

Пастернак о своем романе

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
"...Вы не можете себе представить, что при этом достигнуто! -- писал он Нине Табидзе 10 декабря 1955 года. --

Найдены и даны имена всему тому колдовству, которое мучило, вызывало недоумение и споры, ошеломляло и делало

несчастными столько десятилетий. Все распутано, все названо, просто, прозрачно, печально. Еще раз, освеженно, по-

новому даны определения самому дорогому и важному, земле и небу, большому горячему чувству, духу творчества,

жизни и смерти..."



"Я окончил роман, -- писал он в тот же день В. Т. Шаламову, -- исполнил долг, завещанный от Бога".

22:33 

Паскаль Блез.

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Пример нравственной воздержанности Александра Великого куда реже склоняет людей к самообузданию, нежели пример его

пьянства - к распущенности. Ничуть не зазорно быть менее добродетельным, чем он, и, в общем, простительно - быть более

порочным. Каждый полагает - не такой уж он заурядный распутник, если те же пороки были свойственны и великим людям, ибо никому

не приходит в голову, что как раз в этом великие люди ничем не отличаются от заурядных смертных. Им подражают в том, в чем они

подобны всем прочим, потому что, при этой возвышенности, какая-нибудь черта всегда уравнивает самых возвышенных с самыми

низменными. Они не висят в воз духе, не оторваны от всего нашего общества. Нет, нет, они лишь потому больше нас, что на голову

выше, но их ноги на том же уровне, что и наши, они попирают ту же землю.

Эти их конечности нисколько не возвышаются над нами, над малыми сими, над детьми, над животными.

22:23 

Лучше Льва Николаевича не скажешь

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Вспомнилось (и Город и стих), когда я сидела на кладбищенской ограде у деда, бабки и дяди

Когда мерещится чугунная ограда

И пробегающих трамваев огоньки,

И запах листьев из ночного сада,

И темный блеск встревоженной реки,

И теплое, осеннее ненастье

На мостовой, средь искристых камней!

Мне кажется, что нет иного счастья,

Чем помнить Город Юности моей.

Мне кажется... нет, я уверен в этом!

Что тщетны грани верст и грани лет,

Что улица, увенчанная светом,

Рождает мой давнишний силуэт.

Что тень моя видна на серых зданьях,

Мой след блестит на искристых камней

Как Город жив в моих воспоминаньях

Так тень моя жива в его тенях!

Л. Н. Гумилев. 1942 г. Норлаг.

11:49 

Из О. Берггольц

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
И ведь написано осенью 1941 г. в Ленинграде

В бомбоубежище, в подвале,

нагие лампочки горят...

Быть может, нас сейчас завалит,

Кругом о бомбах говорят...

...Я никогда с такою силой,

как в эту осень, не жила.

Я никогда такой красивой,

такой влюбленной не была.


А этот отрывок по принципу ассоциаций я вспомнила, когда читала послесловие к "Жизни и судьбе", а потом еще

раз, когда держала вот-вот изданный дневник О. Берггольц летом 2010 года в книжном магазине рядом со станцией

метро Ленинский проспект в Петербурге


В грязи, во мраке, в голоде, в печали,

Где смерть, как тень, ходила по пятам,

Такими мы счастливыми бывали,

Такой свободой бурною дышали,

Что внуки позавидовали б нам.

О, да, мы счастье страшное открыли –

Достойно не воспетое пока, -

Когда последней коркою делились,

Последнею щепоткой табака;

Когда вели полочные беседы

У бедного и дымного огня,

Как будем жить, когда придет победа,

Всю нашу жизнь по-новому ценя.

23:05 

Мне ни в 20 такого было не написать, ни в 45, ни в 70. А ему было 19.

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Я шел во тьме дождливой ночи

И в старом доме, у окна,

Узнал задумчивые очи

Моей тоски.- В слезах, одна

Она смотрела в даль сырую...

Я любовался без конца,

Как будто молодость былую

Узнал в чертах ее лица.

Она взглянула. Сердце сжалось,

Огонь погас - и рассвело.

Сырое утро застучалось

В ее забытое стекло.


А. Блок. 15 марта 1900

09:21 

В. Вулф "Миссис Дэллоуэй"

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Образец перевода, знания чужого и родного языка, не в пример всяким "Цветастым внутренностям" и "курица погрузила голову". Не текст, а музыка.



Свежий, тихий, не то что

сейчас, конечно, ранний, утренний воздух; как шлепок волны; шепоток волны;

чистый, знобящий и (для восемнадцатилетней девчонки) полный сюрпризов; и

она ждала у растворенной двери: что-то вот-вот случится; она смотрела на

цветы, деревья, дым оплетал их, вокруг петляли грачи; а она стояла,

смотрела, пока Питер Уолш не сказал: "Мечтаете среди овощей?" Так,

кажется? "Мне люди нравятся больше капусты". Так, кажется? Он сказал это,

вероятно, после завтрака, когда она вышла на террасу. Питер Уолш. На днях

он вернется из Индии, в июне, в июле, она забыла, когда именно, у него

такие скучные письма; это слова его запоминаются; и глаза; перочинный

ножик, улыбка, брюзжанье и, когда столько вещей безвозвратно ушло - до

чего же странно! - кое-какие фразы, например про капусту.


Взгляды прохожих, качание, шорох, шелест;

грохот, клекот, рев автобусов и машин; шарканье ходячих реклам; духовой

оркестр, стон шарманки и поверх всего странно тоненький взвизг аэроплана,

- вот что она так любит: жизнь; Лондон; вот эту секунду июня.


Тут были: шпорник, душистый горошек, сирень и гвоздики, бездна гвоздик.

Были розы; были ирисы. Ох - и она вдыхала земляной, сладкий запах сада,

разговаривая с мисс Пим, которая была ей обязана и считала доброй, и она

правда была к ней когда-то добра, очень добра, но было заметно, как она в

этом году постарела, когда она кивала ирисам, розам, сирени и, прикрыв

глаза, впитывала после грохота улицы особенно сказочный запах,

изумительную прохладу. И как свежо, когда она снова открыла глаза, глянули

на нее розы, будто кружевное белье принесли из прачечной на плетеных

поддонах; а как строги и темны гвоздики и как прямо держат головки, а

душистый горошек тронут лиловостью, снежностью, бледностью, будто уже

вечер, и девочки в кисее вышли срывать душистый горошек, и розы на исходе

пышного летнего дня с густо-синим, почти чернеющим небом, с гвоздикой,

шпорником, арумом; и будто уже седьмой час, и каждый цветок - сирень,

гвоздика, ирисы, розы - сверкает белым, лиловым, оранжевым, огненным и

горит отдельным огнем, нежным, четким, на отуманенных клумбах; и какие

милые бабочки кружили над вишневым пирогом и сонным уже первоцветом!



Я тоже пойду, - сказал Питер, и он еще на минуту остался сидеть. Но

отчего этот страх? И блаженство? - думал он. Что меня повергает в такое

смятение?

Это Кларисса, решил он про себя.

И он увидел ее.

11:22 

Ф. С. Фитцджеральд "Ночь нежна"

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Ну вот еще один чистейшей прелести чистейший образец. Перевод Е. Д. Калашниковой

Ранним утром взошедшее солнце опрокидывало в море далекие улицы Канна, розоватые и кремовые стены древних укреплений,

лиловые вершины Альп, за которыми была Италия, и все это лежало на воле, дробясь и колеблясь, когда от покачивания

водорослей близ отмели набегала рябь.


Приятно было ехать обратно, уже под вечер, над морем, причудливо расцвеченным, словно сердолики и агаты детских лет —

зеленоватым, как млечный сок, голубым, как вода после стирки, винно-алым. Приятно было проезжать мимо домиков, где обитатели

мирно закусывали на веранде, слушать звуки пианолы из увитых виноградом деревенских таверн. Когда машина свернула с

Корниша и покатила к отелю Госса среди темной зелени деревьев, чинно выстроившихся по обочинам, над развалинами древнего

акведука уже висела луна…



Когда шум затих, она пошла дальше, мимо калейдоскопа пионов, клубившихся розовыми облаками, черных и коричневых

тюльпанов, хрупких роз с фиолетовыми стеблями, прозрачных, как сахарные цветы в витрине кондитерской, пока, наконец, это

буйное скерцо красок, словно достигнув предельного напряжения, не оборвалось вдруг на полуфразе — дальше влажные

каменные ступени вели на другой уступ, футов на пять пониже.



Ночь была черная, но прозрачная, точно в сетке подвешенная к одинокой тусклой звезде. Вязкая густота воздуха приглушала

клаксон шедшей впереди «изотты».


Амьен, лиловатый и гулкий, все еще хранил скорбный отпечаток войны, как некоторые вокзалы — Gare du Nord, например, или

вокзал Ватерлоо в Лондоне. Днем такие города нагоняют тоску, смотришь, как старомодный трамвайчик тарахтит по пустынной,

мощенной серым булыжником соборной площади, — и даже самый воздух кажется старомодным, выцветшим от времени, как

старые фотографии. Но приходит вечер, и все, чем особенно мил французский быт, возвращается на ожившие улицы — бойкие

проститутки, неуемные спорщики в кафе, пересыпающие свою речь бессчетными «Voila», парочки, что блуждают, щека к щеке,

довольные дешевизной этой прогулки в никуда.


...за стеклами такси потускнели зеленоватые сумерки и под мирным дождиком вспыхивали в кроваво-красном, неоново-голубом,

призрачно-зеленом дыму огни реклам. Кончался шестой час, улицы были полны движения; призывно светились окна бистро, и

Place de la Concorde, величественная и розовая, проплыла мимо, когда машина свернула на север.



Образ кого-то третьего, пусть давно позабытого, вторгшийся вдруг в его отношения с Розмэри, — только это и было нужно, чтобы

рушились остатки его душевного равновесия, чтобы хлынули без помехи боль, тоска, отчаяние и страсть.



Они вошли, и, притворив за собой дверь, он повернулся к Розмэри; она стояла совсем близко, но так, что они не касались друг

друга. Ночь стерла краски с ее лица, оно теперь было бледнее бледного — белая гвоздика, забытая после бала.

13:16 

"Записки юных археологов". Наше баловство с камрадом. Моё

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Кажется, дело было в наше первое дежурство по кухне и в наше второе лето на практике. Год 2007-й, двадцатые числа июля, лесостепь где-то на стыке Рязанской и Тульской областей, вокруг имеется: километрах в трех деревня Себино, где наши молодцы покупают молоко и спирт в пятилитровых бутылях (а что же еще делать в экспедиции, как не пить?), лесопосадка, вспаханное поле, которое мы усердно перепахиваем второй раз, только лопатами, речушка Мокрая Табола, жутко холодная и глубиной от силы по грудь (мне, а тому, кто повыше, и вовсе по пояс), косогор на противоположном ея берегу с заброшенными домишками (впрочем, в стереотрубу иногда удается голопузых узреть дачников и печальную единственную корову), и овражек, на макушке которого притулился наш лагерь. И вот на третий день после прибытия мы в первый раз в дежурстве по кухне. Нас трое – я, камрад и Широкая. Кухня представляла собой большой брезентовый шатер, державшийся на подпирающем центр крыши кривом столбе и дружески прикорнувший к тощей узенькой лесопосадке. В кухне помещалась газовая плита, грубо сколоченный стол с таким же скамьями, покрытый еще видавшей в этих местах Мамая скатертью, и здоровенный обитый железными обручами ларь, в котором хранился хлеб, покупавшийся на весь сезон сразу. Еще на ларе прятали закусь – морковку по-корейски, банки сгущенки, пепельницы и прочие крайне необходимые для ежевечерних попоек вещицы. У волшебного шатра было два выхода – один центральный, выводивший прямо в лагерь, а второй черный, ведущей к помойной яме в посадке, которая нежно именовалась «Ларисой». «Ларисе» скармливали отходы и невкусный, с точки зрения мальчиков, обед. Вот так же в «Ларису» отправились и наши макароны.
Что-то в тот день мы соорудили на завтрак, не помню. На обед было традиционно первое и макароны, ну и чай, с чем мы его там пили, а, камрад? С недельной давности печеньями? Макароны наши доблестные руководители экспедиции покупали подешевле. На вид они тоже были какие-то невзрачные, отталкивающего серого оттенка (макароны, а не руководители, те были в основном багрово-красного или синюшного оттенка, смотря по времени суток).
В 19-то лет я прекрасно знала, как отваривают макароны. Но камраду почему-то пришла в голову идея их промыть, как крупу. У меня возникли какие-то смутные сомнения, но я смолчала. Мыть так мыть. Мы бухнули эти «ракушки» в дуршлаг и старательно промыли возле кухоньки родниковой водичкой, что в огромных бидонах доставляли нам на тракторе. Вид макарон нам сразу не понравился – они мгновенно засопливились, и потому мы решили посушить их на солнышке, прямо в дуршлаге (ну да, всё как в кино: «Люба, он моет макароны… Люба, он их сушит»). Просушили полчасика, причем периодически подходили и тыкали в них пальцем – просохли ли? Решив, что просохли, мы с чистой совестью опрокинули наши «ракушки» в огромную кастрюлю с кипящей водой и стали варить столько, сколько было написано на упаковке – то ли 10, то ли 12 минут. Свои смутные сомнения я задвинула как можно дальше, а что, чем черт не шутит – вдруг хорошие получатся? Результат превзошел все ожидания. Мы извлекли из кастрюли абсолютно разварившуюся, белую, клейкую, как пластилин, массу, даже отдаленно не напоминавшую наши серенькие «ракушки». Ребята сначала подумали, что это картошка. Наш Ницше-Заратустра даже это ел, видать, с голодухи. Но голосистая завхозиха велела нам выкинуть наш чудный паштет для гурманов. Он отправился на корм «Ларисе». А камрад потом долго еще отдраивала на травке возле кухни безнадежно изгаженную кастрюлю.

***

О да, «пойду спать к бабам» это было очень колоритно. Вообще говорить про экспедиции и умалчивать о пьянстве – кощунство, ибо, как я уже говорила, от дикой скуки в дикой бухте или посередь дикого поля кроме как пить – делать нечего. Непьющие могут утешаться рассказыванием сказок (камрад знает про Шиша), поеданием сухпая, состоящего из сгущенки и баранок либо консервов и стыренного на кухне черствого ржаного хлебца или, сев на краешек оврага и глядя на временно трезвых гоняющих мяч мальчишек, уплетать привезенную родителями из города черешню.
А еще можно наблюдать за «Нечикатилистым мальчиком» (камрад мастер по придумыванию остроумных прозвищ) – школьником лет 15 в огромных очках, он странноватый, много смеется, словоохотлив когда не надо, держится один и каждый вечер уходит куда-то по пыльной проселочной дороге. Его нет часа по два. Он утверждает, что ходит гулять к деревне или прослеживает исток нашей речушки, но камрад делает хитрые глаза и нарочито дурашливым тоном сообщает, что у мальчика где-то припрятаны трупы и он их навещает. Мы смеемся, но на всякий случай стараемся держаться от Нечикатилистого подальше.
Так вот, други, не верьте тем, кто утверждает, что в экспедиции он только копал, а в свободное время парил, яко андел над землею. В экспедиции пьют все. Копают днем, пьют ночью. Если вам повезло, и вы обретаетесь в каком-нибудь мало-мальски пригодном для жизни поселке (как мы в Нижне-Заморском), где есть хоть один кабак, вечером вы встретите в нем весь наличный состав экспедиции, за исключением четырех лиц, которые, приложив еще немного усилий, от поста и аскезы могли бы достичь просветления. Если вы обретаетесь в дикой скалистой бухте, окруженной с четырех сторон лысыми холмами, за которыми простирается унылая желто-серая приазовская степь, вечером возле костра вы обнаружите весь наличный состав экспедиции уже веселыми-развеселыми. Откуда же в дикой бухте бухло? Все просто – утром начальство ездило за продуктами в Багерово и притаранило страждущим (и себе заодно) ящики дешевого вина в картонных коробочках наподобие тех, что продаются у нас под гордым названием «Крымское вино». Ну а если вы обретаетесь прямо посреди великой Русской Равнины, то рядом по определению всегда должна быть деревенька, в которой добрый дедуся уже не первый год продает юным алконавтам свой отменный спиртик пятилитровками. И в отсутствие кабака и теплой южной ночи, располагающей попьянствовать у костерка, гнездилищем порока становится вполне безобидная по своему главному назначению кухня. В экспедиции пьют все – от раба-студентика с лопатой до матерой пятикурсницы-археологини, от аспиранта-начальника квадрата до начальника раскопа и главы всей экспедиции. Причем в Крыму начальство было все же поинтеллигентней – как-никак, доктора наук, один даже начальник Отдела полевых исследований института археологии РАН, ведавший выдачей всех открытых листов в России, а в нашей милой средней полосе все попроще – и климат, и харчи, и начальники. И даже вина «крымского» нет. И караоке с Максим, орущей каждый вечер на всю деревню про какое-то не то белое платье, не то белое одеяние. Зато есть милый начальник экспедиции, матерый археолог – борода лопатой, пузик торчком, не обижавшийся, если к нему обращались «дядя Дрюня» вместо положенного расшаркивания «Андрей Николаевич». Он три дня обещал прочесть нам обзорную лекцию про полевые исследования здешних мест, но в назначенное время после ужина он все три дня валялся уже никакой в палатке и оглушал весь лагерь богатырским храпом. У него три предмета гордости (не считая милой его сердце ямы в черноземе, торчащей посреди поля) – День ВМФ, День археолога и флаг экспедиции. Первыми двумя предметами он гордился потому, что в эти два дня (последнее воскресенье июля и 15 августа) лагерь нажирался до такого поросячьего визга, что они там сами себя уже не помнили, а третьим из-за хитрого девиза – на флаге были начертаны слова, как он считал, выбитые на перстне Дмитрия Донского (только мне почему-то кажется, что Соломона): «Все ся минет». Комильифо было заставлять салаг произнести это мудрое изречение и ржать, когда все поголовно делали неправильное ударение на последнем слове. Еще у начальника экспедиции есть краснолицый от постоянного непросыхания заместитель и такая же краснорожая голосистая завхозиха. Голосистая она потому, что однажды мы застукали все начальство втроем на речке (не подумайте ничего плохого) – так вот, дама позабыла надеть лиф от купальника, и несло от всех троих сивухой так, что спичку поднеси – весь берег Мокрой Таболы взлетел бы на воздух.
К начальству приезжают из города гости на своих машинах, и тогда всю ночь в лагере веселье – в кухне для плебеев, а в том вагончике, в котором мы пережидали бурю – для господ. Визг, смех, «Цыпленок жареный, цыпленок пареный» хором и прочий бедлам.
Естественно, среди студентоты пьянки тоже отличаются всякими милыми приключениями. Камрад знала о ненадежности наших синяков и каждое утро перед отправкой на раскоп высматривала Сапога с сакраментальной фразой: «Где ж мой-то алкаш?» (они работали в паре, он копал, и она копала – только отваленную им на бруствер раскопа кучу земли). Как-то раз Сапог осерчал на свою бейсболку и сжег ее в ночи. Потом боялся, что без головного убора уши обгорят или солнечный удар хватит и выпросил у кого-то бандану. В другой раз он лез в палатку, потом послышалась возня, короткий вскрик – я, высунувшись из своей палатки, сначала не поняла, какого черта вниз по склону оврага катится какой-то огонек. А это всего лишь Сапог укатился, вместе с фонариком. Главное, что выбрался сам. Сапог жил в палатке еще с двумя ребятами (одного из них, тихого парня по кличке Дед, они однажды так напоили, что мы со своего краю снова стали свидетелями душераздирающего триллера с воплями: «Дед! Дед! Нет, Дед! Нет! Эх, Д-е-е-д». Не пугайтесь, никакого насилия, просто желудок Деда воспротивился количеству выпитого, Дед малость уделал собственную палатку, и спать ребятам оказалось негде).
Девицы, заметим к слову, в количестве выпитого могли перещеголять и самих вьюношей. Особо отвязные не только глушили спирт железными кружками, как на фронте, но и устраивали дикие пляски топлес вокруг кривого столба, подпиравшего кухню-шатер. А потом разбредались ночевать по палаткам, естественно, не по своим (святая заповедь в инструкции по технике Безопасности ВДАЭ: «Помните, что нарушение техники безопасности приводит не только к смерти, но и к рождению»). Одна такая девица, уже упоминавшаяся ранее Василина, как-то раз раздраконила хорошего мальчика по имени Олег. Ерзала у него, понимаете ли, на коленях, который день, заигрывала, купаться с ним ходила, обещала в палатку прийти ночевать и динамила. В одну разгульную ночь мы, перекочевавшие уже в новую сухую палатку после потопа, ехидно слушали, как эта стерва дурит парню голову. Аккурат с крючка сорвалась, до чего бесстыжая была девка. Ей досталось наше дружное презрение, когда он окончательно отослала Олега спать одного. Из кухни тем временем вырулили остальные наши юные алконавты. Сапог с товарищами остановился точно над нашей палаткой. Ребята его уводили спать, на что он отвечал: «Не, не пойду… я пойду… спать… к ба-а-бам!» Больше всего нас испугало его заявление тем, что сам Сапог на ногах не стоял и легко мог рухнуть на нашу палатку, пожалуй, придавив нас всех

разом. Камрад что-то завопила, пытаясь увещевать пьяницу. Он упирался. Ушел-таки. А мы благополучно проспали до утра.

***

Когда-то, когда я была молода и наивна, я, как и многие, думала, что быть археологом – это здорово, это романтика, это приключения в духе Индианы Джонса, это радость открытия et cetera. Уверенность мою подкрепляли даже самые незначительные вещи, такие, как, к примеру, старое кладбище под Воскресенским в несравненной Тульской губернии, где похоронена моя бабка. Это стык Ленинского и Дубенского уездов, места там прелестные, местность сначала резко уходит под гору, а потом круто поднимается вверх, и кажется, что Воскресенское лежит на холме; там поля, перелески, синеватые дали, весной медуницы, летом кукушка, грибы (в том числе и изобилие мухоморов), косули и прочие сельские среднерусские прелести. А еще много диких груш и яблонь, потому что здесь когда-то была усадьба с церквушкой и, как положено, кладбищем при ней. Усадьба и церквушка почили в бозе после революции, а вот кладбище, наводненное всякими «артефактами», осталось. На нем и поныне вольно разбросаны огромные, поросшие зеленым мхом, каменные плиты от церковного фундамента, такие же надгробия, на которых с трудом, но еще можно разобрать слова с ятями. Один раз мы даже наткнулись там на детский черепок. Отец его прикопал.
Так вот, с этими идиллическими изысканиями на лоне природы археология имеет мало общего. Помню свое первое впечатление от чуть всхолмленной степи под Нижне-Заморским. Стоял июль, и степь была серо-зеленого цвета, в общем-то, пейзаж унылый и однообразный. Моря отсюда не было видно, где-то за холмами гудела железная дорога – поезда шли на Москву, а мы торчали здесь. Прямо по курсу вдали виднелись развалины молочной фермы. Коров там давно не держали, стадо осталось только у нашего степного знакомого дяди Вани. Его буренки почему-то очень любили наш раскоп, и постоянно оставляли там свидетельства своего пребывания – то лепешки, то нагло рушили бровки, скакнув в раскоп с почти двухметровой высоты.
В нашем тылу простирался Турецкий вал. Солнце стояло низко над горизонтом. Едва мы выбирались из старушки «Кубани», на нас бросилась в атаку мошкара, по-местному мошка – микроскопические черные козявки с крыльями, лезущие в рот, нос и уши.

Руками отмахиваться от нее бесполезно, но все равно все стоят, как ветряные мельницы. Это очень изводит. Мошка отстает только от тех, кто, не разгибаясь, работает – видимо, она науськана начальством.
Раскоп из лета в лето зарастает полынью и какими-то ползучими травами. Если выдирать их руками, потом здорово распухают пальцы возле ногтей – оттого, что скребешь ими по земле. Расчистив раскоп, принято разбить его на квадраты и начать снимать дерн по штыку. Старую двухметровую ямину не особо бьют на квадраты – зачем. Лопата с лязгом скребет сухую каменистую землю. Изредка долетает ветерок с моря и сдувает ненадолго мошку. Чувствуешь себя как солдат на фронте – роешь-роешь что-то, никуда тебе не деться, тоска и безнадега, домой хочется, а никак не попадешь. Немного привыкнув, каждый начинает развлекаться на этом раскопе, как может. Через каждый час работы полагаются 10-минутные перерывы, мы перваки, и потому просто уныло просиживаем положенное время отдыха на камушке. Старшекурсники развлекаются более изощренно. Сашка Вишняков поет с водителем «Кубани» дядей Сашей хит сезона БАЭ-2006 «А где-то в Крыму девушка в розовом сарафане».
Они поют «гдэ-то» и «дэвушка» и во второй строчке взвизгивают на слове «её»: «И мама ЕЁ не пускала гулять». Еще в БАЭ есть гимн – бодрая песня на манер марша «Орел шестого легиона» и фольклорная про алкашей – «Товарищ Олег, полчаса до подъема», очень забавная.
Серега Грингоф, завидев, что начальство ушло на холм, где копали некрополь, тут же объявляет «бесперерывочный перерыв», и все старшие бегут в «Кубань», где сидят минут по 20, и что они там делают, нам, продолжающим скрести землю лопатой, неведомо.
В лирическом настроении Грингоф дружески пикируется с нашим худруком Эндрю, слушать их диалоги очень забавно, особенно когда они называют друг друга «профессор» и «коллега». И читают стихи. Есенина, на всю степь – «Гой ты, Русь моя родная», с выражением. Можно опереться на лопату и послушать, не переставая бросать взгляды на часы – скоро ли до конца смены.

13:26 

Камрада.

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Как так получилось, что во всех трех экспедиция я мыла посуду, карма это или мое предназначение сказать сложно, но

определенно я достигла в этом некоторых успехов.


Все началось летом 2006 года в Крыму, когда мы торчали 2 недели в безлюдной бухте Полифем. Работать к этому времени не

хотелось, да и сил после 2 недель на хлебе и воде в предыдущим месте раскопа уже не было. Правда местный повар Яна, дай Бог

ей здоровья, вела активную борьбу по возвращению нас к жизни и человеческому обличью. Боже,как она готовила.Чтобы понять

это всегда говорю об одном, вы представьте какой вкусноты был ее борщ, если мы ели его в 40 градусную жару.


Более подробно о Яне, голоде, фразе "еды на всех не хватит" и обстановке в группе мы расскажем отдельно.


Так вот посуду приходилось мы три раза в день, я сразу откосила от обеденной помывки, ибо в такую жару находить вне грота, где

располагалась кухня было не реально. Мы мы все это дело в море, вместо хим.средств песок и пару камней-голышей,вот вся

премудрость.Самая красота была с утра, когда мужики уходили на раскоп, а нам можно было понежиться с чашкой чая на лавочке

с видом на всю нашу небольшую бухту. Поскольку гречка и рис это основные крупы к эспедиции, то где-то через недельку я стало

замечать, что мальки кружившиеся вокруг нас вдруг стали резко расти.Вы их видели в конце нашего пребывания, это уже не

мальки были,а звери какие-то.


Самое тяжелое было мыть кастрюлю и особенно казан после риса,я это терпеть не могла, но и не кому не доверяла. Боже какое же

наслаждение было, когда Яна заставила наших алкашей, за то что они нам не хотят помогать, мыть посуду.Это было лучшие мое

представление в жизни.

Прикиньте, она с вечера припасла пару кастрюлек, литров так на 20-25, в одной все стены были в прилипших макаронах. и эти

идиоты стали на сухую скрести макарошки песочком.Это был полный кайф, как же они ругались. ессно Широкая тут же предложила

их пожалеть и пойти мыть посуду самим, за что была послана тут же.Вот зараза нет бы меня так кто пожалел) Жалко только нет

фото этих событий.


На куликовке дело было так, я мыла посуду опять3 раза в день, зато все остальное время лежала на лавке, пила чай вприкуску с

рафинадом и читала вслух остальным "Войну и мир". В один из таких дней было изобретено главное блюдо экспедиции "Подтушка

по куликовски". Хочу отдельно отметить помощь камрада в мытье посуды.я этого не забуду.


Когда мы вернулись в Крым во 2 раз, камрада уже с нами не было, у меня только закрылась язва так что все 2 недели я торчала у

Янки на кухне.Самое запоминающиеся мытье было вечером, когда стемнело и мы стали вдруг вспомнить 10 казней египетских.

***

Раз камрад вспомнила про макароны,которые показались мне сомнительными и старыми, то я вспомню эпизод с потопом в палатке.

По хронологии это было после макарон, но если что камрад меня поправит. Итак, все началось с того, что обычный день на раскопе

был прерван жуткой грозой. Мы успели добежать до палаток и благополучно просидели там до обеда, ибо дежурство было в этот

день не наше. Придя на обед, мы увидели, что там намечается огромная пьянка (под лавкой стояла 5-литровая канистра

неразбавленного спирта) и что обед готовила Василина,а поскольку эту девицу мы не любили, то демонстративно покинули кухню и

закусили у себя в палатке,чем бог послал(т.е. консервами, черным хлебушком и сгущенкой)


Дождь тем временем шел весь день. то просто накрапывая, то превращаясь в грозу. Но мы как-то не беспокоились, палатка

камрада внушала нам уверенность, плюс к вечеру мы ее накрыли пленкой. Беда случилась в 10 вечера, как сейчас помню, я

увидела,что из стены палатки полилась струя воды, что у меня в этот момент в голове было я не знаю. но я бросилась закрывать

брешь скотчем. Ладно залепила это место, вроде успокоились, но через 5 минут полилось в другом месте, и так далее. Короче

стало ясно,что пора эвакуироваться.


Далее был полный треш и помню я его смутно. Короче, в полной темноте нам предстояло перетащить вещи через ухабистую

поляну в теплый вагончик. А что бы вы знали это не только рюкзаки и сумки, но и спальные места,которые были многосоставные (

как сейчас помню ватный советский спальник камрада, мы его называли парашют). Итак в полной темноте я с воплями "Ж..па,

полная Ж...а" ( сама я не помню,что материлась) начала таскать все эти вещи. При этом не разу не споткнулась хотя в каждой руке

у меня было по сумке,а через плечо огромный надувной матрас. Помню еще что в один из заходов мимо меня проползла горстка

наших одногруппников,который пропьянствовав безе передыху весь день отправились в 12 часу ночи купаться на речку.


На утро нам надо было вставать к 5 утра на кухню дежурить, в принципе есть фото этого утра, но у нас там такие роже,что

показывать это нельзя.

Самое интересное, когда стали подходить по одиночке наши алкаши, каждый доставал 5 литровку со остатками спирта и картинно

удивлялся неужто это мы столько выпили за ночь. Да и днем пришлось переносить вещи в новую палатку, так при свете дня я раз

5 споткнулась там, где ночью бегала вполне спокойно



12:01 

Услышала в воскресенье, шастая по лесу в окрестностях Ясной Поляны

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
«Странная история произошла со мной много лет назад в году аж 1987 или 1988. Я приехала в Западный Берлин. Ещё была стена. Но в СССР уже шла перестройка, и как бы офигенное чувство свободы меня не оставляло. Я шла по берлинским улицам, тащилась от того, как много было вокруг уличных кафешек на каждом шагу. У нас тогда такого не было. Присела в одной, заказала пиво и бифштекс. Курила и щёлкала продвинутым фотиком «Ломо». - Кто не знает – ленинградского производства фотоаппарат. - Подходит пожилой дядька, старый, практический поджарый, даже пересушенный. Обращается ко мне по-немецки. Я говорю – мол, только инглиш. Он тут же переходит на хороший английский, спрашивает – нельзя ли подсесть? – Можно. – Какой интересный у вас фотоаппарат. – Да, это ленинградский. – О, Ленинград! Я там не был. Был только в Сталинграде. Тут он смеётся и добавляет – не в самом городе, неподалеку.

Я сразу понимаю, о чём речь, улыбаюсь ему. Почему не улыбаться, если я потомок победителей. Долго были? – спрашиваю. Он отвечает – под Сталинградом недолго, а в России по лагерям до 1953 года. Я смотрю на него, думаю – ну и что теперь? Да и ладно, старик уже. И так он вежливо интересуется – мол, если вам неприятно, не отсесть ли мне. – Да нет, - говорю, - всё нормально, было-было. – Спасибо, - отвечает, - я Отто. – Я Елена. – Прекрасно.

Теплый весенний день. Принесли пиво мне и ему. Мы сделали по глотку за знакомство. И тут он говорит – я прожил длинную жизнь. Сейчас у меня рак. Осталось недолго. Я не боюсь смерти. А, стало быть, вообще ничего не боюсь. Хочу вам сказать – Адольф Гитлер совершил много ошибок, но главная его ошибка в том, что он не уничтожил всех евреев, как собирался.

Тут я слегка теряюсь, а Отто нет. Спокойно озвучивает метнувшуюся в моём мозгу мысль. - Вы ведь еврейка, я вижу? – Да, мой отец был еврей, - отвечаю я, чувствуя я себя в застенках гестапо. Мать русская. – Плохо и то, и другое, - говорит Отто, - но отец хуже всего. – Отто, - заявляю я строго, - мой отец воевал, вернулся, отбыл свой срок в Сибири, потом его освободили, и в результате на старости лет у него родилась я. А вот вашего Адольфа давно нет, и слава Богу.

Он поднимает свой бокал с пивом, очень приятно улыбается, показывая отличные зубы. – Вы очень приятная особа, но если бы Гитлер был последовательным… - Меня бы не было, - говорю я. – Конечно, - говорит он спокойно и пьёт пиво, - из всех евреев я бы оставил, наверное, только 5 человек при условии, что они не стали бы размножаться. Далее перечисляет деловито: Чаплин, Эйнштейн, Эйзенштейн, не помню четвёртого, хоть убейте, а сочинять сегодня не хочу, Иисус. Тут мне становится смешно, просто смешно. И всё, спрашиваю – ну ладно эти четверо, а с Иисусом как договориться? - Это неважно, - отвечает Отто.

Я отчётливо вижу, что он стар, безумен, болен и обречён. И нет никакой на него злобы, ярости, даже обиды нет. Он давно повержен. – А давайте я вас сфотографирую, - предлагаю я. Отто с удовольствием позирует, я извожу на него последние три кадра. Плёнка кончается. Мы расстаемся. Я возвращаюсь в Москву. И дальше, честное слово, не вру, в этот святой для меня день получаю из проявки катушку, на которой три последние кадра пустые».

13:12 

Подумалось:

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин

К примеру, вот это прекрасно, кто спорит:


Я ждал тебя на улице, в метро,

В монастырях огромными глазами.

Я ждал, на медь меняя серебро,

У телефонных будок. Ждал часами

(и между часовыми поясами).

КАк в юности, когда не знаем сами,

куда звонить, где зло,

а где добро.

В минуту давнюю, не дорогую,

Глаза случайным блеском ослепя,

Я ждал тебя, когда я ждал другую,

Возможно, где-то около тебя.

А ты в порывах ветра и сирени

С другим стояла, выйдя на крыльцо,

И, может быть, все медлила в смятенъи

И молча думала: не то лицо.

В. Соколов.




Но что важнее всего: не ритм, не размер,не характер рифмы, не стилитические изыскания, не звучание - единственное важное и ценное - это голова художника.

Почти в тему - как сказал Адамович о Наталье Николаевне: "Она не графиня Ланская, а опять и навсегда Пушкина, по имени первого мужа, давшего ей бессмертие".


22:52 

Лиризм и мелодраматизм - большая разница. Вот чистый беспримесный лиризм

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
 Поезд отошел от перрона. Воздух был туманный от пыли, от запаха  сирени
и весенних городских помоек, от паровозного дыма, от чада, идущего из
кухни привокзального ресторана.

Фонарь все уплывал, удалялся, а потом стал казаться неподвижным среди
других зеленых и красных огней.

Студент постоял на перроне, пошел через боковую калитку. Женщина,
прощаясь, обхватила руками его шею и целовала в лоб, волосы, растерянная,
как и он, внезапной силой чувства... Он шел с вокзала, и счастье росло в
нем, кружило голову, казалось, что это начало - завязка того, чем
наполнится вся его жизнь...

Он вспоминал этот вечер, покидая Россию, по дороге на Славуту. Он
вспоминал его в парижской больнице, где лежал после операции - удаления
заболевшего глаукомой глаза, вспоминал, входя в полутемный прохладный
подъезд банка, в котором служил.

Об этом написал поэт Ходасевич, бежавший, как и он, из России в Париж:

Странник вдет, опираясь на посох, -
Мне почему-то припомнилась ты,
Едет коляска на красных колесах -
Мне почему-то припомнилась ты.
Вечером лампу зажгли в коридоре -
Мне почему-то припомнилась ты.
Что б ни случилось: на суше, на море
Или на небе - мне вспомнишься ты...

Ему хотелось вновь подойти к Мостовскому, спросить: "А вы не знали
такой - Наташи Задонской, жива ли она? И неужели вы все эти десятилетия
ходили с ней по одной земле?"
В. Гроссман. "Жизнь и судьба"

А вот МЕЛОДРАМА

Ты на самом деле J.L., но его ты знаешь. Знаешь, наверно, так, как не знает никто другой. Обещай, что перескажешь ему то, что я написала. Перескажешь?


Ведь Элджот должен был быть, как антракт между первым и вторым действием оперы. Я во время этого антракта пью самое лучшее шампанское, какое только есть в баре. Ну а если у меня для этого нет возможностей, я остаюсь дома и слушаю пластинки. И он должен был быть таким вот шампанским. Только в антракте. Должен был ударять в голову. Должен был порадовать вкус и вызвать легкий хмель на второе действие. Чтобы музыка стала еще прекрасней.


Элджот таким и был. Как самое лучшее и самое дорогое шампанское в баре. Он ошеломил меня. Потом следовал еще один перерыв. А потом спектакль кончался. И шампанское тоже. Но так не случилось. Впервые в жизни из всей оперы я лучше всего запомнила перерыв между первым и вторым действиями. Перерыв этот по-настоящему так никогда и не кончился. Я поняла это сегодня днем в том клубе. Главным образом благодаря чувствам, обостренным четырьмя днями голодания и четвертому бокалу «Гиннеса».


Я провела с ним 88 дней и 16 часов моей жизни. Ни у одного мужчины не было так мало времени, и ни один не дал мне так много. Один пробыл со мной 6 месяцев, и не сумел дать мне того, что у меня было с Элджотом уже после б часов.

Я. Вишневский. Одиночество в Сети.


10:35 

Полезно смотреть старые фильмы

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Оказывается, папенька Юлии Латыниной прекрасный поэт. Так и хочется сказать "такого отца дочка, а...". Услышала в фильме "Расписание на послезавтра". Терехова чудесно прочитала

Сад ты мой, больной и белый,

Свет ты мой – на склоне дня.

Жест по-детски неумелый...

Вспоминай меня.



Двор. И выход в переулок.

Вечер долгий без огня.

Лес не прибран, гол и гулок...

Вспоминай меня.



Все неправедные речи.

Речка. Полынья –

Место нашей главной встречи...

Вспоминай меня.



Позабудешь – Бог с тобою,

Все у нас равно.

Опускаюсь с головою

В трезвое вино.



Ах, какая там удача

Среди бела дня –

Вечер. Снег. Чужая дача...

Вспоминай меня.



Что за сила мчит нас лихо,

В разны стороны гоня?

Еле слышно. Еле. Тихо.

Вспоминай меня.

Л. Латынин

13:30 

Еще лиризму

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Пожалуй, мое любимое место в "Других берегах". Нет, что самое любимое - курсивом

Все тихо, все околдовано светлым
диском над русской пустыней моего прошлого. Снег -- настоящий
на ощупь; и когда наклоняюсь, чтобы набрать его в горсть,
полвека жизни рассыпается морозной пылью у меня промеж пальцев.
В. Набоков.

14:27 

Снова Пастернак

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Если задуматься, то, наверное, это мое самое любимое стихотворение

АВГУСТ

Как обещало, не обманывая,
Проникло солнце утром рано
Косою полосой шафрановою
От занавеси до дивана.

Оно покрыло жаркой охрою
Соседний лес, дома поселка,
Мою постель, подушку мокрую,
И край стены за книжной полкой.

Я вспомнил, по какому поводу
Слегка увлажнена подушка.
Мне снилось, что ко мне на проводы
Шли по лесу вы друг за дружкой.

Вы шли толпою, врозь и парами,
Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
Шестое августа по старому,
Преображение Господне.

Обыкновенно свет без пламени
Исходит в этот день с Фавора,
И осень, ясная, как знаменье,
К себе приковывает взоры.

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,
Нагой, трепещущий ольшаник
В имбирно-красный лес кладбищенский,
Горевший, как печатный пряник.

С притихшими его вершинами
Соседствовало небо важно,
И голосами петушиными
Перекликалась даль протяжно.

В лесу казенной землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо мое умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту.

Был всеми ощутим физически
Спокойный голос чей-то рядом.
То прежний голос мой провидческий
Звучал, не тронутый распадом:

«Прощай, лазурь преображенская
И золото второго Спаса
Смягчи последней лаской женскою
Мне горечь рокового часа.

Прощайте, годы безвременщины,
Простимся, бездне унижений
Бросающая вызов женщина!
Я — поле твоего сражения.

Прощай, размах крыла расправленный,
Полета вольное упорство,
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство».

14:59 

Еще раз о литературе.

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин

 


Что греха таить, я не люблю современной литературы. Может быть, я разделяю мнения (не помню вот сейчас, кто сказал, но кто-то все-таки сказал, известный) о том, что «Поэзия умерла». Я не люблю постмодернизма с его дробностью, запутанностью и насмешкой, я люблю масштабные, концептуальные вещи, люблю авторов, которые имеют свой глобальный взгляд на события и вещи, умеют, так сказать, «взлететь». В постмодернизме, как мы помним, происходит кризис метарассказа, как в истории, так и в литературе, т.е. безнадежное и неуклонное измельчание формы. И, как видим, к сожалению, и содержания. Но есть одно тонкое и важное отличие – отвергая измельчание, я не отрицаю камерности. А камерности подразумевает лиризм. Здесь есть еще одно тонкое отличие. Лиризм – не мелодрама. Одно не походит на другое, как не походит фальшивое золото на настоящее. Как отличить одно от другого я, не являясь литературным критиком, пожалуй, не объясню. Я отличаю их чисто интуитивно, но мелодрама, как правило, всегда более слезлива, всегда более плоская, стремится разжалобить, выдавить легкую слезу, купить на дешевое чувство. Лиризм же, скажем словами Голсуорси, это нечто солнечное, светящееся в самой сути слов, «как старый херес в хрустальном бокале», это нечто неуловимое, ароматное, легкое и прекрасное. Именно лиризм обладает тем послевкусием, которое есть у благородных вин и хороших духов. Но об этом еще чуть позже. Пример отличия лиризма от мелодраматизма – постом чуть ниже, где сравнен отрывок из «Жизни и судьбы» и «Одиночества в Сети».

Ну так вот, умерла ли поэзия? Когда я читаю Бориса Рыжего, самого талантливого поэта молодого поколения (последним гением русской литературы, как мы помним, был и остается все же Иосиф Александрович. Он был прав, «это от Бога»), я так не думаю. И когда я читаю Ларису Романовскую, известную в сети как mentol_blond, особенно – как ни странно – ее прозу, я тоже так не думаю. Прежде всего, помимо таланта, о котором говорить не надо, у нее удивительное мировосприятие. У нее как-то по-пушкински - все радость или обещание радости, и даже самые, казалось бы, мрачные события в жизни – она умеет забывать плохое или не придавать ему значения, и свет у нее всегда преобладает. Она умеет видеть радость в рутине повседневности, как раз в том, что больше всего гложет и пригибает каждого человека, что превращает его будни именно в будни «серые». И сама ее радость настолько проникновенна и откровенна, что оторваться от текста невозможно. У mentol_blond очень четкий авторский почерк, спутать ее ни с кем нельзя. У нее потрясающе емкие и красочные образы (вспомним «алую пощечину набрякшей розы», «Июнь… дни слипаются, как карамель в кармане», «Вечер воскресенья похож на залежалое яблоко», «бессонница надувает паруса тюлевых занавесок») у нее тот интересный «отрывочный» стиль, так еще Цветаева писала свою прозу, когда предложения не заканчиваются, появляются внезапные концовки, например: «Вокруг черным маркером по нарастающей – круги", "И всё остальное – тоже в лоскуты» - то, что называется импрессионизмом в прозе. Потому что текст как бы мазками, пятнами, но рисунок в итоге получается целостный. Ее тексты можно на цитаты растаскивать. Вот вам и живое доказательство сумасшедшего влияния Слова: «Стандартная чашка кофе, из-за которой, оказывается, можно разругаться в лоскуты. И всё остальное – тоже в лоскуты. Это невозможно вспомнить. И вспоминать тоже. Тальберг вроде бы вскакивал с табурета, мотался по кухне – от дверей до холодильника и обратно, то молчал, то говорил – залпом или взатяг. А за его спиной, на этом самом чертовом холодильнике, белел выгоревший листок бумаги. “Ты имеешь полное право не отвечать на вопросы. Никогда! И я тоже!”. Обычные синие буквы на желтоватом фоне. Просто выгоревшие, как воспоминания. Саша, ни пуха!» Пять минут – это изумительно много. Можно отправить “к черту”. Можно - “спасибо”. Или даже “я тебя люблю”. При каждом из этих раскладов ответ уйдет по единственно верному адресу. Он обозначен в телефоне одной буквой. Потому что “Т” - это Тальберг».

Я, честно признаюсь, мало читала ее стихов (но про те, что читала, могу с уверенностью заявить – это ранний Пастернак, судите сами:

Белесой капелькой воды,
Перевернувшей отраженье:
След капли - нотные ряды,
Озвученные на мгновенье.),

совсем не читала прозы с элементами фэнтази, потому что не очень люблю этот жанр, но зато я читала одно ее произведение, которое, приложи она еще немного усилий, стало бы полноценным романом – «Медведково. Конечная».

Вообще по этому произведению прекрасный отзыв написала Люция http://www.diary.ru/~neznajka/p24620567.htm, в плане критики я не осмелюсь ничего прибавить. Она подробно разобрала образы, структуру, художественные особенности «Медведкова», т.е. провела полноценный художественный анализ, а я же напишу исключительно о своих впечатлениях. Я не стану касаться причин популярности такого жанра, с позволения сказать, литературы, как слэш, мы уже много на эту тему говорили с камрадом, но скажу одно – уровень его меня ужасает. Понятно, что написано это все дилетантами, а чаще всего и просто – детьми, но у меня такое впечатление, что дети эти либо инопланетяне, либо не одолели и 4 классов церковно-приходской. То есть, буквально – двух слов связать не могут. По-русски как по-чукотски. Естественно, что читатели, уровень грамотности и представлений которых о том, что такое истинно художественное произведение, равны нулю, ибо они тоже не учатся ни в школе, ни читают Пушкина либо, как вариант, марсиане, такие тексты восхищают. mentol_blond эти дети не жалуют. Им не хочется думать, чувствовать, понимать. Они гонятся за дешевой эмоцией и предельной, до тупизны, понятностью. Ведь в чем интересная особенность текста «Медведкова – он очень вязкий, предельно насыщенный. Может, оттого, что постмодернисткий, я не знаю. Но при, может быть, нарочитом (а я думаю, что оно нарочитое) отсутствии художественной выразительности, длинных диалогах, заторможенности, быть может, действия, он обладает волшебной силой, которая очень редка и очень мало встречается, почти исключительно в другой литературе, не той, которую мы тут читаем или просматриваем, с позволения сказать, читаем, ха, - удивительным послевкусием. В принципе, "Медведково" забыть невозможно. Можно возвращаться, придираться, перечитывать, в процессе еще покритиковать, а это я могу, указать на то и это, потому что mentol-то - с нее и спрос больше, раз у нее дар. Но послевкусие это не забыть и не вытравить ничем. Оно приходит такими качелями - подзабудешь-вспомнишь, а вспомнишь и все с новой силой. Еще от этого послевкусия остается какая-то прилипчивая тоска, я называю ее тоской невозможности, когда что-то хочется от этого произведения и непонятно вообще отчего, но тоска и тоска, и поделать ничего нельзя. Вообще для меня такое впечатление важно. Это послевкусие - признак того, что вещь эту я буду любить долго.

Ну так вот, эта вязкость, любителям несложного чтения и не нравится. А послевкусия они не чувствуют, не видят, не знают, как должно быть. А все от неразвитости вкуса и убогости ума. Им кажется, что этот вот насыщенный, может, даже перенасыщенный не действием, а больше описанием текст нудный, герои неживые и т.д. Пусть герои и литературные типажи, но они живые, и не видеть этого может только круглый идиот. Mentol у нас почти как Пигмалион - ваяла мрамор, а получилась живая плоть. Всяк автор разный. Это вам не Пушкин, у которого все действие кратко и стремительно, все точно, четко и быстро, всё глагол.

«Медведково» похоже на дневник, который ведет подросток, ибо все события и явления даны вроде как "изнутри", Чистая лирика, словом, сплошь правдивость, искренность и лиризм. Редкая, почти утраченная нынче чистота в описании отношений, которые становятся подлинно интимными, подростки с такой невинностью познают самые сокровенные стороны жизни, вот именно по-библейски «познают», другого слова не найдется, пожалуй. Ни капли пошлости, вульгарности. Все естественно и чисто: «Он на секунду отстранился, потерся щекой о колено Шурика. Потом ухватился пальцами за петли джинсов и резко дернул их вниз. Вместе с трусами. Склонил голову, будто собираясь рассмотреть открывшееся зрелище. А потом снова потерся щекой. Только уже не о колено. Осторожно облизнул губы и стремительно прикоснулся ими к Шурику. В том самом месте. И не только прикоснулся. Было похоже, будто Тальберг затягивается сигаретой. Хотя нет, курил-то он гораздо увереннее. Шурик старался не дышать. Это было как-то совсем нереально. Уже немножко привычно, но все равно страшно. Как будто в тот момент, когда все закончится, Валька исчезнет или превратится в картинку из порножурнала. И ничего не останется – только сладкая истома и воспоминания. И смешное ощущение, похожее на то, что бывает, если коснуться ресницами костяшек пальцев. Как щекотка, только в тысячу раз лучше. Или в миллион раз.
Валька потянулся, нащупал на полу рубашку. Осторожно протер ей щеку и подбородок. Отхлебнул вискарь. Задержал его на секунду во рту – как будто собирался горло полоскать. Медленно-медленно сглотнул.
Шурик старательно шевелил губами – словно пытался нашарить воздух. Наверное, нужно было что-то сказать».

А описание первого раза? Очень редко где встречается такая естественность и правдивость описания, она достигается за счет деталей, рассредоточенности сознания, смущения, неловкости, робости подростка, того особого состояния, которое знакомо каждому - когда человек пасует перед чем-то большим и важным, и взгляд цепляется за такие мелочи, которые в обычной ситуации показались бы пустяками, мимо которых мы бы прошли равнодушно. И такие мелочи потом становятся воспоминаниями, могут остаться с тобой навсегда, может, даже символами, знаками, олицетворениями. Вот, к примеру: "Шурик никогда в жизни так не краснел. Хотя у подъезда они сейчас стояли вдвоем, да и говорил Валька очень тихо.
--- А когда? --- ему на секунду показалось, будто они сейчас разговаривают о какой-то не особенно приятной вещи, вроде визита к зубному или контрольной по физике.
--- А сейчас, --- Тальберг невозмутимо потянул на себя противно пищащую дверь подъезда
В мутных сумерках на полу отчетливо белели рекламные листочки. Будто и правда -- старые контрольные. Или рецепты из поликлиники",
"Оказалось, что это можно делать и с закрытыми глазами. По крайней мере так Шурику было легче. Только вот мысли разные лезли.
Было слышно, как где-то на лестнице гудит лифт.
Пальцы почему-то прилипали к простыне".

Отдельное внимание следует обратить на диалоги. Они предельно не "литературизированы", т.е. речь героев максимально приближена к разговорной. За счет этого также достигается еще большая художественная правдивость.

Словом, в Сети популярно произведение, которое при должной обработке с полным правом могло бы стать полноценным романом о любви, чистой лирикой, Песнью Песней, а многие, очень многие, не видят, не хотят, не замечают. Я человек совсем не религиозный, но… «Умеющий уши да слышит». А что у нас?



15:50 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Раз уж мы вспомнили талантливейшего Б. Рыжего, то вот современная "Незнакомка". Поэт он был прекрасный, но... с совершенно иным, чем у той же Л. Романовской, видением мира. Мне его безмерно жаль. Никто ему не помог, и наверное, не смог бы помочь "…Все, что я понял, я понял тогда: нет никого, ничего, никогда".

В пустом трамвае
Ночью поздней, в трамвае пустом —
Новогодний игрушечный сор.
У красавицы с траурным ртом
Как­то ангельски холоден взор.
Пьяный друг мне шепнёт: «Человек
Её бросил? Ну что ж? Ничего —
Через миг, через час, через век
И она позабудет его».
Я, проснувшись, скажу: «Может быть
Муж на кофточку денег не дал...».
А потом не смогу позабыть,
Вспомнив нежную деву­печаль.
Как, под эти морщинки у губ
Подставляя несчастье своё,
Я — наружно и ветрен и груб —
И люблю и жалею её.

1995, январь

23:37 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин

Как прискорбно не владеть знаниями, я сидела и пыталась выцарапать изс воего убогого ума четкое определение, почему меня так бесит так называемая "женская проза". Разумеется, русская. То есть Толстая, Токарева и т.д., сюда же лично для меня попадают Улицкая, Рубина и иже с ними. Это просто тошнотворные тексты, я пяти страниц выдержать не могу, такое впечатление, что наелся сладкого по самое не могу. Это настолько мерзко-приземленные тексты, будто тетя Клаша из соседнего подъезда села вечерком и записала корявенько свои дневные похождения. Какая-то низменность, необработанность текста поголовно у всех, словно авторы принципиально отказались от творения художественной реальности и вообще всех литературных канонов, вот так вот, как есть, так и будет - шлепнем этот сырой текст на стол, как шмат свежего мяса. Все равно как если бы Моне не стал рисовать кувшинки, а увидел их, приволок домой и пришпилил к стене в рамочке. Но для чего же тогда нам Инет, как не для того, чтобы иногда находить здесь хоть что-нибудь полезное и написанное профессиональными терминами. Вот, пожалуйста, цитирую:

"Критик Римма Вейли считает, что произведения Виктории Токаревой — «литература для домохозяек». Появление этого термина совершилось в контрасте жестокого взаимосцепления «читательский спрос – рынок предложения». В художественном отношении феномен подобной литературы мыслился набором «псевдо»: псевдогерои, псевдомелодраматические коллизии, воплощенные к тому же так называемым «среднедоступным» языком, то есть — все рассчитано на восприятие аудитории с весьма ограниченным культурным кругозором.В литературном анализе такого рода текстов принято обнаруживать следующее:
· имеется простейшая разработка сюжета;
· симпатии и антипатии автора ясно различимы, поверхностны и необоснованны;
· разговор происходит на уровне быта, при отсутствии необходимости работать с мыслью и, следовательно, предположительном отсутствии и самой мысли как таковой;
· для всего повествования характерен более или менее завуалированный сентиментальный психический настрой;
· обычно наблюдается стилистическая неопределенность и как результат — девальвация слов".
То, о чем повествует читателю Виктория Токарева — печальные в своей несостоятельности современные житейские сказки. Отчего несостоятельные? Именно в силу своей житейности: они все — о сегодняшнем.Сказки Токаревой построены почти целиком на злободневности, их языкообразность — проста и функциональна, т.к. они имеют своим истоком современную бытовую речь горожанина, не перенасыщенную ни диалектизмами, ни поэтическими тропами.Почти все персонажи токаревской прозы лишены гармоничной «формы личного существования»: судьба, как правило, поворачивается к ним, если не спиной, то боком — и рассеянно смотрит куда-то вдаль. Мечтательность героев Токаревой рождается на основе непреодолимости ситуации и тягостной необязательности происходящего. Этот уровень пошлости нового времени, высвечивающий тусклые лица негероев, неличностей, почти нелюдей, чья феноменальная неспособность создать из жизни что-либо достойное выродилась в муторное полумонстрозное существование.Поверим же правде пошлости, которой исполнены книги Виктории Токаревой. И ужаснемся ей"
Подписываюсь под каждым пунктом. Какая бы монструозная действительность у нас не была, хуже пошлости нет ничего.

Ecce Homo

главная