Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
22:29 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Странно, почему никто не вспоминает, что вся нынешняя ситуация с Крымом, помимо справедливых указаний на то, что она является отголоском продолжающегося мучительного распада и агонии СССР, это еще и отголоски пресловутого проклятого Восточного вопроса. И для меня Парижский мирный конгресс, Парижский трактат 1856 г. и Лондонская конвенция 1871 г. - прямые параллели. Ничего не поменялось! Ни риторика ведущих держав (сменились только сами главные игроки, США в 1871 г. были за нас), ни их интересы, ни отношение к РОссии, ни способы и методы угроз и интриг, ни наша позиция, ни важнейшее стратегическое значение для нас Крыма. И потому я даже больше не злюсь, когда иные смеют шебуршиться и вопить: "Агрессия!!! Аннексия!!! Оккупация!!!" ("ни мозгов, ни совести", что называется), хотя деяние князя Горчакова тогдашнее российское общество встретило не в пример радушнее, ведь даже при появлении канцлера в театре публика аплодировала ему стоя! Но, тем не менее, я надеюсь, что уже 16 марта мы можем с полным правом вслед за Тютчевым повторить:

Да, вы сдержали ваше слово:
Не двинув пушки, ни рубля,
В свои права вступает снова
Родная русская земля.

И нам завещанное море
Опять свободною волной,
О кратком позабыв позоре,
Лобзает берег свой родной.

17:47 

С 124-летием вас, Борис Леонидович

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.

00:06 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
У меня всегда почему-то была стойкая ассоциация, что день этого стихотворения - 26 января.

Единственные дни.
На протяженьи многих зим
Я помню дни солнцеворота,
И каждый был неповторим
И повторялся вновь без счета.

И целая их череда
Составилась мало-помалу,
Тех дней единственных, когда
Казалось нам, что время стало.

Я помню их наперечет:
Зима подходит к середине,
Дороги мокнут, с крыш течет
И солнце греется на льдине.

И любящие, как во сне,
Друг к другу тянутся поспешней,
И на деревьях в вышине
Потеют от тепла скворешни.

И полусонным стрелкам лень
Ворочаться на циферблате,
И дольше века длится день,
И не кончается объятье.
Б. Пастернак

15:39 

У Левитанского одно из самых любимых

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Когда снега земли и неба
В окне смешались заодно,
Я раскрошил краюшку хлеба
И бросил птицам за окно.
Едва во сне, как в черной яме,
Рассвет коснулся век моих,
Я был разбужен воробьями,
Случайной трапезою их.
Они так весело стучали
О подоконник жестяной,
Что показалось мне вначале,
Что это дождик за стеной...
И был отчетливый рисунок
В моем рассветном полусне -
Как будто капало с сосулек
И дело двигалось к весне.

13:04 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Посвящается магазинной толчее и всем верным в душе, как я, чадам католической церкви. Да здравствует наш папа Франциск!

24 декабря 1971 года
V.S.

В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.

Сетки, сумки, авоськи, кульки,
шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
мандаринов, корицы и яблок.
Хаос лиц, и не видно тропы
в Вифлеем из-за снежной крупы.

И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою — нимб золотой.

Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства —
основной механизм Рождества.

То и празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая
в человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.

Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет — никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.

Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь — звезда.
Январь 1972

Иосиф Бродский

09:44 

Уже пора этот стих. Зима.

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
СВИДАНИЕ
Засыпет снег дороги,
Завалит скаты крыш.
Пойду размять я ноги:
За дверью ты стоишь.

Одна, в пальто осеннем,
Без шляпы, без калош,
Ты борешься с волненьем
И мокрый снег жуешь.

Деревья и ограды
Уходят вдаль, во мглу.
Одна средь снегопада
Стоишь ты на углу.

Течет вода с косынки
По рукаву в обшлаг,
И каплями росинки
Сверкают в волосах.

И прядью белокурой
Озарены: лицо,
Косынка, и фигура,
И это пальтецо.

Снег на ресницах влажен,
В твоих глазах тоска,
И весь твой облик слажен
Из одного куска.

Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему.

И в нем навек засело
Смиренье этих черт,
И оттого нет дела,
Что свет жестокосерд.

И оттого двоится
Вся эта ночь в снегу,
И провести границы
Меж нас я не могу.

Но кто мы и откуда,
Когда от всех тех лет
Остались пересуды,
А нас на свете нет?
Б. Пастернак.

09:27 

Люблю такие стебные картинки

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин

08:40 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Смеяться нельзя, но жутко смешно

11:06 

Это прелесть что такое. Набоковым повеяло слегка

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Позже. Он один посреди высоченных буков, над безлюдным теперь, уставленным копнами полем, в роще, где так мягка и плодородна земля; он приходит сюда каждую весну, чтобы отыскать первую адоксу-мускатницу – такое недолговечное удивительное крохотное растение, пахнущее мускусом, на изящной головке – четыре бледно-зеленых цветка, словно четыре лица.И здесь тайна, загадка: это его цветок, его нынешняя эмблема, почему – не объяснить. Солнце низко склоняется к западу, он больше всего любит предзакатные часы. Косые лучи высвечивают пастбище по ту сторону долины; параллельные волны трав бегут там, где когда-то, целую вечность назад, шли волы, таща за собой тяжелый плуг; туда ему тоже надо наведаться, теперь уже скоро, потому что еще один его любимый цветок, скрываемый ото всех – пахнущая медовыми сотами орхидея Spiranthes spiralis, – вот-вот распустится на старом лугу. Он тщательно оберегает то, что ему известно: птичьи знаки, места, где рождаются редкие растения, кое-что из латыни и фольклора, потому что ему столь многого еще недостает. Листья буков над ним кажутся прозрачными в лучах заходящего солнца. Совсем рядом, чуть выше, курлычет горлинка, попискивает поползень. Мальчик сидит опершись спиной о буковый ствол, сквозь листву разглядывая поле внизу. Нет прошлого, нет будущего, время очищено от грамматических форм; он вбирает в себя день сегодняшний, переполненный ощущением бытия. Его собственный урожай еще не созрел для жатвы, но мальчик словно слит в одно целое с этим полем: оттого-то ему и было так страшно. Страшна не сама смерть, не смертная боль от ножей жатки, не вопль, не окровавленные обрубки ног… но то, что так легко умереть, уйти из жизни прежде, чем снова созреет пшеница. Непостижимая чистота; непреходящее одиночество. Он смотрит вниз, почти скрытый листвой. Смотрит на мир глазами укрытой от чужих взоров птицы. Я нащупываю в его кармане складной нож, вытаскиваю наружу, вонзаю в краснозем – очистить от грязи и гадости: этим ножом были удалены внутренности двух кроликов, печень, кишки… еще слышен отвратительный запах. Мальчик встает, оборачивается к дереву и принимается вырезать на стволе бука свои инициалы. Глубокие надрезы, сняты полоски серой коры, открывается сочная зелень живой сердцевины ствола. Прощай, мое детство, прощай, сновиденье. «Д. Г. М». И чуть ниже: «21 авг. 42».

Дж. Фаулз. "Дэниел Мартин".

10:11 

Китс, вы прекрасны

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Даже не знаю, который перевод лучше.

От боли сердце замереть готово,
И разум - на пороге забытья,
Как будто пью настой болиголова,
Как будто в Лету погружаюсь я;
Нет, я не завистью к тебе томим,
Но переполнен счастьем твой напев, -
И внемлю, легкокрылая Дриада,
Мелодиям твоим,
Теснящимся средь буковых дерев,
Среди теней полуночного сада.

О, если бы хотя глоток вина
Из глубины заветного подвала,
Где сладость южных стран сохранена -
Веселье, танец, песня, звон кимвала;
О, если б кубок чистой Иппокрены,
Искрящийся, наполненный до края,
О, если б эти чистые уста
В оправе алой пены
Испить, уйти, от счастья замирая,
Туда, к тебе, где тишь и темнота.

Уйти во тьму, угаснуть без остатка,
Не знать о том, чего не знаешь ты,
О мире, где волненье, лихорадка,
Стенанья, жалобы земной тщеты;
Где седина касается волос,
Где юность иссыхает от невзгод,
Где каждый помысел - родник печали,
Что полон тяжких слез;
Где красота не доле дня живет
И где любовь навеки развенчали.

Но прочь! Меня умчали в твой приют
Не леопарды вакховой квадриги, -
Меня крыла Поэзии несут,
Сорвав земного разума вериги, -
Я здесь, я здесь! Кругом царит прохлада,
Луна торжественно взирает с трона
В сопровожденье свиты звездных фей;
Но темен сумрак сада;
Лишь ветерок, чуть вея с небосклона,
Доносит отсветы во мрак ветвей.

Цветы у ног ночною тьмой объяты,
И полночь благовонная нежна,
Но внятны все живые ароматы,
Которые в урочный час луна
Дарит деревьям, травам и цветам,
Шиповнику, что полон сладких грез,
И скрывшимся среди листвы и терний,
Уснувшим здесь и там,
Соцветьям мускусных, тяжелых роз,
Влекущих мошкару порой вечерней.

Я в Смерть бывал мучительно влюблен,
Когда во мраке слушал это пенье,
Я даровал ей тысячи имен,
Стихи о ней слагая в упоенье;
Быть может, для нее настали сроки,
И мне пора с земли уйти покорно,
В то время как возносишь ты во тьму
Свой реквием высокий, -
Ты будешь петь, а я под слоем дерна
Внимать уже не буду ничему.

Но ты, о Птица, смерти непричастна, -
Любой народ с тобою милосерд.
В ночи все той же песне сладкогласной
Внимал и гордый царь, и жалкий смерд;
В печальном сердце Руфи в тяжкий час,
Когда в чужих полях брела она.
Все та же песнь лилась проникновенно, -
Та песня, что не раз
Влетала в створки тайного окна
Над морем сумрачным в стране забвенной.

Забвенный! Это слово ранит слух,
Как колокола глас тяжелозвонный;
Прощай! Перед тобой смолкает дух -
Воображенья гений окрыленный.
Прощай! Прощай! Напев твой так печален.
Он вдаль скользит - в молчание, в забвенье,
И за рекою падает в траву
Среди лесных прогалин, -
Что было это - сон иль наважденье?
Проснулся я - иль грежу наяву?

Перевод Е.Витковского

1

Меня сковала дрема, сердцу томно,
Дурман, как дым, сознание застил,
И чувства в странном отупенье, словно
К реке забвенья голову склонил.
Не завистью к твоей счастливой доле,
Твоим безмерным счастьем напоен,
О легкокрылая дриада леса,
Когда в своей юдоли
На зелени развесистых колонн
Поешь о гордом лете, полном блеска.

2

Глоток вина, которое веками
Охладевало в глубине земли,
И пахнет провансальскими лугами,
И плясками и песнями любви.
О, дайте кубок южного тепла
Румяней настоящей Иппокрены,
Где бусы пузырьков бегут до дна,
Пятная в кровь уста.
В лес, полный тайны, от земного плена
С тобой я ускользну, глотнув вина.

3

Растаять, прочь бежать, предать забвенью
То, что ты не изведал никогда,
Усталость, лихорадку и волненье,
Среди людей царящие всегда.
Дрожат в ознобе скудные седины;
Бледнеет юность, смертью смущена;
Отчаяньем свинцовоглазым слиты,
Здесь смысл и скорбь едины;
Краса не может быть сохранена;
Любовь и страсть мгновенно позабыты.

4

Прочь, прочь. Но нет: - не Вакха колесница
Меня в твое убежище влекла, -
Несут к тебе, хоть вялый ум томится,
Поэзии незримые крыла.
Вот я уже с тобой, и ночь нежна,
Луна - царица на небесном троне,
Там толпы звездных фей вокруг нее…
Здесь тьма, здесь тишина:
И ветр ночной меж мшистых троп чуть тронет,
Неся с небес дыхание свое.

5

Что за цветы у ног моих, не знаю, -
Что за куренья на ветвях висят? -
Но в благовонном мраке различаю
Весенний, майский, сладкий аромат.
Деревья, травы набирают рост:
Фиалки под покровом темнолистным
О розовом шиповнике лепечут
Бутонам майских роз,
Чьи лепестки полны вином росистым:
Приют звенящих мошек в летний вечер.

6

Во тьме я слушаю, и смерть мне мнится
Почти легчайшим счастьем на земле.
Задумчиво зову ее явиться,
Мое дыханье растворить во мгле,
Мне кажется блаженством умереть
Сейчас, в весеннюю глухую полночь,
Забыть свои страданья и обиды,
Пока ты будешь петь…
Ты будешь петь, а я - глухой, безмолвный -
Прах для певца высокой панихиды.
7


Ты не рожден для смерти, о, бессмертный!
Тебе не ведома людская боль.
Тебя такой же ночью милосердной
Слыхал и простолюдин и король.
Быть может, та же песня проникала
К тоскующему сердцу Руфи бедной,
В слезах стоящей средь чужого поля,
Издревле чаровала
Дворцы на скалах над бурлящей пеной,
Затерянные в сказочном раздолье.

8

"Затерянный!" - как слово похоронно,
Оно меня прочь от себя влечет!
Прощай, прощай! Фантазии бессонной
Нас не обманет трепетный полет…
Прощай! Твой гимн хвалебный затихает
За ближним лугом, над ручья теченьем,
На горном склоне и, в долине тая,
Он тихо умирает…
То сон был наяву или виденье?
Нет музыки: - сплю я иль нет, - не знаю.
Г. Оболдуев


Щемит в груди. Какой-то властный сон,
Как будто я, уже испив цикуты,
Наполовину в Лету погружен,
Сковал мне сердце, отсчитав минуты.
Но жизнь во мне теперь бежит полней.
Я весь в твоем неомраченном счастье,
Певец крылатый лета средь ветвей,
В мелодии твоей,
Рождающейся в сладком соучастье
С листвою майской, с кружевом теней.

Как жажду я глоток того вина,
Той драгоценной вековой прохлады,
В которой солнца кровь сохранена,
Прованса песнь и терпкость винограда.
Как я томлюсь губами ощутить
Край кубка с чистой влагой Иппокрены,
В котором пена радостно кипит.
Припасть, вдохнуть, отпить
И унестись с тобою в мир нетленный
Оставив здесь и страх, и боль, и стыд.

Ах, унестись, пропасть во мгле лесной,
Забыть про всё, чем слабость, глупость, злоба
Опутали злосчастный род людской,
Сковав нам силы от пелен до гроба.
Здесь немощь длит свой век, страшась уйти,
А молодость слабеет от лишений,
Здесь мысль и скорбь одно. Что знаешь ты
О горестном пути,
Где срок любви лишь несколько мгновений
И меркнет блеск в глазах у красоты?

Скорей отсюда. Мне не нужен Вакх
С гепардами влекомой колесницей,
Взлетаю на невидимых крылах
Поэзии к тебе, ночная птица.
И вот уже мы рядом. Ночь нежна.
Как здесь темно! Наверное, царицей
По небесам средь звезд плывет луна,
А здесь твоя страна
И тот лишь свет, что в силах просочиться
Сквозь ставни леса и засовы сна.

Не разглядеть во тьме цветы у ног,
Но воздух ночи так благоухает,
Что каждый маем призванный цветок
По имени себя мне называет.
Здесь все они. Их словно вижу я:
Боярышник, шиповник. Под листвою
Фиалка нежная утаена,
И в ожиданье дня
С его неисчислимой мошкарою
Спит роза, сока сладкого полна.

Тьма мне близка. Как часто в час ночной
Просил я смерть как ласкового друга
Впустить меня в спасительный покой
Без боли, без томленья, без испуга.
О, если бы сейчас в небытие
Перенестись, пока так воздух чуден,
Пока весь мир восторг и торжество,
Под пение твое
Уйти навек, не дожидаясь буден,
Чтоб более не слышать ничего.

Ты не рожден для смерти. Ты же дух,
Блаженный дух. О, сколько поколений
Твоею песней наполняли слух
В счастливом бегстве от земных мучений.
Ты помнишь, как светлел у Руфи взгляд,
Когда над ней, опустошенной горем,
Пролился дождь пленительных рулад,
Ты помнишь окон ряд,
Таинственно являвшихся над морем
В туманной мгле на зов твоих услад.

Но стран тех нет уже. Пора домой.
Прошло, прошло… Фантазии всесилье,
Увы, преувеличено молвой,
Легко ее изнемогают крылья.
Ты улетаешь, эльф. Ну что ж, лети.
Вниз по холму и дальше за рекою
Еще обрывки пения слышны,
И вот всё позади.
Но что же было все-таки со мною?
Как разделить теперь, где явь, где сны?

А. Грибанов

08:45 

Благословляю всё, что было, я лучшей доли не искал...

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
У него сегодня день рождения - 133 года.


Надо обязательно какое-нибудь стихотворение. Ну, пусть будет любимое камрада

О доблестях, о подвигах, о славе
Я забывал на горестной земле,
Когда твое лицо в простой оправе
Перед мной сияло на столе.

Но час настал, и ты ушла из дому.
Я бросил в ночь заветное кольцо.
Ты отдала свою судьбу другому,
И я забыл прекрасное лицо.

Летели дни, крутясь проклятым роем...
Вино и страсть терзали жизнь мою...
И вспомнил я тебя пред аналоем,
И звал тебя, как молодость свою...

Я звал тебя, но ты не оглянулась,
Я слезы лил, но ты не снизошла.
Ты в синий плащ печально завернулась,
В сырую ночь ты из дому ушла.

Не знаю, где приют твоей гордыне
Ты, милая, ты, нежная, нашла...
Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,
В котором ты в сырую ночь ушла...

Уж не мечтать о нежности, о славе,
Все миновалось, молодость прошла!
Твое лицо в его простой оправе
Своей рукой убрал я со стола.
30 декабря 1908

10:08 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Я люблю эту " в высшей степени поучительную историю" и ее главный постулат жить телом на небе, а душой на небесах - невозможно. Словом, еще одна вариация на тему "Бытие определяет сознание". Может быть, мне возразят, вспомнив Сартра и его мысль об абсолютной внутренней свободе человека, что вроде бы косвенно опровергает историю из веселого романа. Может быть, мне припомнят Бродского и его насмешку над знаменитым Марксовым тезисом – что истинно «просветленному» сознанию плевать на свое бытие, но! Были бы «Новые стансы к Августе», не случись Норенской? Думаю, нет. Пришла к нему милиция, а он думает только о том, как бы дописать стихотворение из цикла «Песни счастливой зимы». Но что эти «Песни…»? Разве не родились они от внешних обстоятельств – встречи с Басмановой и только уж потом, когда эти обстоятельства были переварены сознанием поэта… Но я, приведя притчу о гусаре-схимнике, вовсе не хотела поспорить – определяет бытие или не определяет. Я хотела сказать о другом смысле этой истории – о том, что человеку никуда не деться от своей природы. И речь сейчас не соотношении биологического и социального, не о критериях разумности. Просто чем человек умнее, тем более он склонен задумываться и строже судить слабости, качества, страхи в других и в себе, только в себе – возможно, ошибочно – стремиться преодолеть. Помните Пушкина? «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей». Может, истинная мудрость как раз в том, чтобы не досадовать и презирать, а смириться и принять, потому что, как бы то ни было, – ни другие, ни сами мы никогда не станем другими и никуда не денемся от физиологии, биологии, инстинктов. Почти антропный принцип – будь человек другим, существовала ли жизнь бы вообще? Мне, например, жутко не понравился один случай (прочитано в «РГ»): вылетаю т журналисты прошлым летом в Крымск. На высоте турбулентность жуткая, все едва ли не прощаются с жизнью. Одна журналистка начала читать молитвы и бить земные поклоны. Прилетели – как водится, обо всем позабыла. И что здесь такого? Ну, подумаешь, включился инстинкт самосохранения, в экстремальной ситуации рациональное мышление от страха сменилось упованием на спасение не на себя и свои возможности, а некое могущественное, высшее, справедливое существо. А молится – как принято в ее культуре. Верила бы в духов предков - их бы на помощь призывала. А мне не нравится вот это внезапное превращение из уверенного в себе homo sapiens sapiens в лучшем случае в homo erectus. А уж тем более я понимаю гения, как ему это досадно, ведь он-то прекрасно знает, насколько он умнее остальных. У него полная иллюзия, что он может избавиться от мелких ничтожных слабостей, присущих остальным. Но не получается, ведь жить-то телом на небе, а душой на небесах – невозможно.

РАССКАЗ О ГУСАРЕ-СХИМНИКЕ (lib.ru/ILFPETROV/author12.txt)
Блестящий гусар, граф Алексей Буланов, как правильно
сообщил Бендер, был действительно героем аристократического
Петербурга. Имя великолепного кавалериста и кутилы не сходило с
уст чопорных обитателей дворцов по Английской набережной и со
столбцов светской хроники. Очень часто на страницах
иллюстрированных журналов появлялся фотографический портрет
красавца гусара-куртка, расшитая бранденбурами и отороченная
зернистым каракулем, высокие прилизанные височки и короткий
победительный нос.
За графом Булановым катилась слава участника многих тайных
дуэлей, имевших роковой исход, явных романов с наикрасивейшими,
неприступнейшими дамами света, сумасшедших выходок против
уважаемых в обществе особ и прочувствованных кутежей, неизбежно
кончавшихся избиением штафирок.
Граф был красив, молод, богат, счастлив в любви, счастлив
в картах и в наследовании имущества. Родственники его умирали
часто, и наследства их увеличивали и без того огромное
состояние гусара.
Он был дерзок и смел. Он помогал абиссинскому негусу
Менелику в его войне с итальянцами. Он сидел под большими
абиссинскими звездами, закутавшись в белый бурнус, глядя в
трехверстную карту местности. Свет факелов бросал шатающиеся
тени на прилизанные височки графа. У ног его сидел новый друг,
абиссинский мальчик Васька.
Разгромив войска итальянского короля, граф вернулся в
Петербург вместе с абиссинцем Васькой. Петербург встретил героя
цветами и шампанским. Граф Алексей снова погрузился в беспечную
пучину наслаждений, как это говорится в великосветских романах.
О нем продолжали говорить с удвоенным восхищением, женщины
травились из-за него, мужчины зазавидовали. Ка запятках
графской кареты, пролетавшей по Миллионной, неизменно стоял
абиссинец, вызывая своей чернотой и тонким станом изумление
прохожих.
И внезапно все кончилось. Граф Алексей Буланов исчез.
Княгиня Белорусско-Балтийская, последняя пассия графа, была
безутешна. Исчезновение графа наделало много шуму. Газеты были
полны догадками. Сыщики сбились с ног. Но все было тщетно.
Следы графа не находились.
Когда шум уже затихал, из Аверкиевой пустыни пришло
письмо, все объяснившее. Блестящий граф, герой
аристократического Петербурга, Валтасар XIX века, принял схиму.
Передавали ужасающие подробности, Говорили, что граф-монах
носит вериги в несколько пудов, что он, привыкший к тонкой
французской кухне, питается теперь только картофельной шелухой.
Поднялся вихрь предположений. Говорили, что графу было видение
умершей матери. Женщины плакали. У подъезда княгини
Белорусско-Балтийской стояли вереницы карет. Княгиня с мужем
принимали соболезнования. Рождались новые слухи. Ждали графа
назад. Говорили, что это временное помешательство на
религиозной почве. Утверждали, что граф бежал от долгов.
Передавали, что виною всему -- несчастный роман.
А на самом деле гусар пошел в монахи, чтобы постичь жизнь.
Назад он не вернулся. Мало-помалу о нем забыли. Княгиня
Балтийская познакомилась с итальянским певцом, а абиссинец
Васька уехал па родину.
В обители граф Алексей Буланов, принявший имя Евпла,
изнурял себя великими подвигами. Он действительно носил вериги,
но ему показалось, что этого недостаточно для познания жизни.
Тогда он изобрел для себя особую монашескую форму: клобук с
отвесным козырьком, закрывающим лицо, и рясу, связывающую
движения. С благословения игумена он стал носить эту форму. Но
и этого показалось ему мало, Обуянный гордыней, он удалился в
лесную землянку и стал жить в дубовом гробу.
Подвиг схимника Евпла наполнил удивлением обитель. Он ел
только сухари, запас которых ему возобновляли раз в три месяца.
Так прошло двадцать лет. Евпл считал свою жизнь мудрой,
правильной и единственно верной. Жить ему стало необыкновенно
легко, и мысли его были хрустальными. Он постиг жизнь и понял,
что иначе жить нельзя,
Однажды он с удивлением заметил, что на том месте, где он
в продолжение двадцати лет привык находить сухари, ничего не
было. Он не ел четыре дня. На пятый день пришел неизвестный ему
старик в лаптях и сказал, что монахов выселили большевики и
устроили в обители совхоз. Оставив немного сухарей, старик,
плача, ушел. Схимник не понял старика. Светлый и тихий, он
лежал в гробу и радовался познанию жизни. Старик крестьянин
продолжал носить сухари.
Так прошло еще несколько никем не потревоженных лет.
Однажды только дверь землянки растворилась, и несколько
человек, согнувшись, вошли в нее. Они подошли к гробу и
принялись молча рассматривать старца. Это были рослые люди в
сапогах со шпорами, в огромных галифе и с маузерами в
деревянных полированных ящиках. Старец лежал в гробу, вытянув
руки, и смотрел на пришельцев лучезарным взглядом. Длинная и
легкая седая борода закрывала половину гроба. Незнакомцы
зазвенели шпорами, пожали плечами и удалились, бережно прикрыв
за собою дверь.
Время шло. Жизнь раскрылась перед схимником во всей своей
полноте и сладости. В ночь, наступившую за тем днем, когда
схимник окончательно понял. что все в его познании светло, он
неожиданно проснулся. Это его удивило. Он никогда не просыпался
ночью. Размышляя о том, что его разбудило, он снова заснул и
сейчас же опять проснулся, чувствуя сильное жжение в спине.
Постигая причину этого жжения) он старался заснуть, но не мог.
Что-то мешало ему. Он не спал до утра. В следующую ночь его
снова кто-то разбудил. Он поворочался до утра. тихо стеная и
незаметно для самого себя почесывая руки. Днем, поднявшись, он
случайно заглянул в гроб. Тогда он понял все: по углам его
мрачной постели быстро перебегали вишневые клопы. Схимнику
сделалось противно.
В этот же день пришел старик с сухарями. И вот подвижник,
молчавший двадцать пять лет, заговорил. Он попросил принести
ему немножко керосину. Услышав речь великого молчальника,
крестьянин опешил. Однако, стыдясь и пряча бутылочку, он принес
керосин. Как только старик ушел, отшельник дрожащей рукой
смазал все швы и пазы гроба. Впервые за три дня Евпл заснул
спокойно. Его ничто не потревожило. Смазывал он керосином гроб
и в следующие дни. Но через два месяца понял, что керосином
вывести клопов нельзя. По ночам он быстро переворачивался и
громко молился, но молитвы помогали еще меньше керосина.
Прошло полгода в невыразимых мучениях, прежде чем
отшельник обратился к старику снова. Вторая просьба еще больше
поразила старика. Схимник просил привезти ему из города порошок
"Арагац" против клопов. Но и "Арагац" не помог. Клопы
размножались необыкновенно быстро. Могучее здоровье схимника,
которого не могло сломить двадцатипятилетнее постничество,
заметно ухудшалось. Началась темная, отчаянная жизнь. Гроб стал
казаться схимнику Евплу омерзительным и неудобным. Ночью, по
совету крестьянина, он жег клопов лучиной. Клопы умирали, но не
сдавались.
Было испробовано последнее средство: продукты бр.
Глик-розовая жидкость с запахом отравленного персика под
названием "Клопин". Но и это не помогло. Положение ухудшалось.
Через два года от начала великой борьбы отшельник случайно
заметил, что совершенно перестал думать о смысле жизни, потому
что круглые сутки занимался травлей клопов.
Тогда он понял, что ошибся. Жизнь так же, как и двадцать
пять лет назад, была темна и загадочна. Уйти от мирской тревоги
не удалось. Жить телом на земле, а душой на небесах оказалось
невозможным.
Тогда старец встал и проворно вышел из землянки. Он стоял
среди темного зеленого леса. Была ранняя, сухая осень. У самой
землянки выперлось из-под земли целое семейство белых
грибов-толстобрюшек. Неведомая птаха сидела на ветке и пела
соло. Послышался шум проходящего поезда. Земля задрожала, Жизнь
была прекрасна. Старец, не оглядываясь, пошел вперед.
Сейчас он служит кучером конной базы Московского
коммунального хозяйства.

00:23 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Особенно последняя строфа - чудная. Так и тянет куда-нибудь в эпиграф вставить)


ПЕТУХИ

Всю ночь вода трудилась без отдышки.
Дождь до утра льняное масло жег.
И валит пар из-под лиловой крышки,
Земля дымится, словно щей горшок.

Когда ж трава, отряхиваясь, вскочит,
Кто мой испуг изобразит росе
В тот час, как загорланит первый кочет,
За ним другой, еще за этим все?

Перебирая годы поименно,
Поочередно окликая тьму,
Они пророчить станут перемену
Дождю, земле, любви - всему, всему.
Б. Л. Пастернак

13:47 

Что-то вспомнилось

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Александр Блок
О назначении поэта
Речь, произнесенная в Доме литераторов на торжественном собрании в 84-ю годовщину смерти Пушкина


Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин. Это имя, этот звук наполняет собою многие дни нашей жизни. Сумрачные имена императоров, полководцев, изобретателей орудий убийства, мучителей и мучеников жизни. И рядом с ними - это легкое имя: Пушкин.
Пушкин так легко и весело умел нести свое творческое бремя, несмотря на то, что роль поэта - не легкая и не веселая; она трагическая; Пушкин вел свою роль широким, уверенным и вольным движением, как большой мастер; и, однако, у нас часто сжимается сердце при мысли о Пушкине: праздничное и триумфальное шествие поэта, который не мог мешать внешнему, ибо дело его - внутреннее - культура, - это шествие слишком часто нарушалось мрачным вмешательством людей, для которых печной горшок дороже Бога.
Мы знаем Пушкина - человека, Пушкина - друга монархии, Пушкина - друга декабристов. Все это бледнеет перед одним: Пушкин - поэт.
Поэт - величина неизменная. Могут устареть его язык, его приемы; но сущность его дела не устареет.
Люди могут отворачиваться от поэта и от его дела. Сегодня они ставят ему памятники; завтра хотят "сбросить его с корабля современности". То и другое определяет только этих людей, но не поэта; сущность поэзии, как всякого искусства, неизменна; то или иное отношение людей к поэзии в конце концов безразлично.
Сегодня мы чтим память величайшего русского поэта. Мне кажется уместным, сказать по этому поводу о назначении поэта и подкрепить свои слова мыслями Пушкина.
Что такое поэт? Человек, который пишет стихами? Нет, конечно. Он называется поэтом не потому, что он пишет стихами; но он пишет стихами, то есть приводит в гармонию слова и звуки, потому что он - сын гармонии, поэт.
Что такое гармония? Гармония есть согласие мировых, сил, порядок мировой жизни. Порядок - космос, в противоположность беспорядку - хаосу. Из хаоса рождается космос, мир, учили древние. Космос - родной хаосу, как упругие волны моря - родные грудам океанских валов. Сын может быть не похож на отца ни в чем, кроме одной тайной черты; но она-то и делает похожими отца и сына.
Хаос есть первобытное, стихийное безначалие; космос - устроенная гармония, культура; из хаоса рождается космос; стихия таит в себе семена культуры; из безначалия создаётся гармония.
Мировая жизнь состоит в непрестанном созидании новых видов, новых пород. Их баюкает безначальный хаос; их взращивает, между ними производит отбор культура; гармония дает им образы и формы, которые вновь расплываются в безначальный туман. Смысл этого нам непонятен; сущность темна; мы утешаемся мыслью, что новая порода лучше старой; но ветер гасит эту маленькую свечку, которой мы стараемся осветить мировую ночь. Порядок мира тревожен, он - родное дитя беспорядка и может не совпадать с нашими мыслями о том, что хорошо и что плохо.
Мы знаем одно: что порода, идущая на смену другой, нова; та, которую она сменяет, стара; мы наблюдаем в мире вечные перемены; мы сами принимаем участие в сменах пород; участие наше большей частью бездеятельно: вырождаемся, стареем,, умираем; изредка оно деятельно: мы занимаем какое-то место в мировой культуре и сами способствуем образованию новых пород.
Поэт - сын гармонии; и ему дана какая-то роль в мировой культуре. Три дела возложены на него: во-первых - освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают; во-вторых - привести эти звуки в гармонию, дать им форму; в-третьих - внести эту гармонию во внешний мир. Похищенные у стихии и приведенные в гармонию звуки, внесенные в мир, сами начинают творить свое дело. "Слова поэта суть уже его дела".
Они проявляют неожиданное могущество: они испытывают человеческие сердца и производят какой-то отбор в грудах человеческого шлака; может быть, они собирают какие-то части старой породы, носящей название "человек"; части, годные для создания новых пород; ибо старая, по-видимому, быстро идет на убыль, вырождается и умирает,
Нельзя сопротивляться могуществу гармонии, внесенной в мир поэтом; борьба с нею превышает и личные и соединенные человеческие силы, "Когда бы все так чувствовали силу гармонии!" - томится одинокий Сальери. Но ее чувствуют все, только смертные - иначе, чем бог - Моцарт. От знака, которым поэзия отмечает на лету, от имени, которое она дает, когда это нужно, - никто не может уклониться, так же как от смерти. Это имя дается безошибочно.
Так, например, никогда не заслужат от поэта дурного имени те, кто представляют из себя простой осколок стихии, те, кому нельзя и не дано понимать. Не называются чернью люди, похожие на землю, которую они пашут, на клочок тумана, из которого они вышли, на зверя, за которым охотятся. Напротив, те, которые не желают понять, хотя им должно многое понять, ибо и они служат культуре, - те клеймятся позорной кличкой: чернь; от этой клички не спасает и смерть; кличка остается и после смерти, как осталась она за графом Бенкендорфом, за Тимковским, эа Булгариным - за всеми, кто мешал поэту выполнять его миссию.
На бездонных глубинах духа, где человек перестает быть человеком, на глубинах, недоступных для государства и общества, созданных цивилизацией, - катятся звуковые волны, подобные волнам эфира, объемлющим вселенную; там идут ритмические колебания, подобные, процессам, образующим горы, ветры, морские течения, растительный и животный мир.
Эта глубина духа заслонена явлениями внешнего мира. Пушкин говорит, что она заслонена от поэта может быть более, чем от других людей: "средь детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он".
Первое дело, которого требует от поэта его служение, - бросить "заботы суетного света" для того, чтобы поднять внешние покровы, чтобы открыть глубину. Это требование выводит поэта из ряда "детей ничтожных мира".

Бежит он, дикий и суровый,
И звуков и смятенья полн,
На берега пустынных вола,
В широкошумные дубровы.

Дикий, суровый, полный смятенья, потому что вскрытие духовной глубины так же трудно, как акт рождения. К морю и в лес потому, что только там можно в одиночестве собрать все силы и приобщиться к "родимому хаосу", к безначальной стихии, катящей звуковые волны.
Таинственное дело совершилось: покров снят, глубина открыта, звук принят в душу. Второе требование Аполлона заключается в том, чтобы поднятый из глубины и чужеродный внешнему миру звук был заключен в прочную и осязательную форму слова; звуки и слова должны образовать единую гармонию. Это - область мастерства. Мастерство требует вдохновения так же, как приобщение к "родимому хаосу"; "вдохновение, - сказал Пушкин, - есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно и объяснению оных"; поэтому никаких точных границ между первым и вторым делом поэта провести нельзя; одно совершенно связано с другим; чем больше поднято покровов, чем напряженнее приобщение к хаосу, чем труднее рождение звука, - тем более ясную форму стремится он принять, тем он протяжней и гармоничней, тем неотступней преследует он человеческий слух.
Наступает очередь для третьего дела поэта: принятые в душу и приведенные в гармонию звуки надлежит внести в мир. Здесь происходит знаменитое столкновение поэта с чернью.
Вряд ли когда бы то ни было чернью называлось простонародье. Разве только те, кто сам был достоин этой клички, применяли ее к простому народу. Пушкин собирал народные песни, писал простонародным складом; близким существом для него была деревенская няня. Поэтому нужно быть тупым или злым человеком, чтобы думать, что под чернью
Пушкин мог разуметь простой народ. Пушкинский словарь выяснит это дело - если русская культура возродится.
Пушкин разумел под именем черни приблизительно то же, что и мы. Он часто присоединял к этому существительному эпитет "светский", давая собирательное имя той родовой придворной знати, у которой не осталось за душой ничего, кроме дворянских званий; но уже на глазах. Пушкина место родовой знати быстро занимала бюрократия. Эти чиновники и суть наша чернью; чернью вчерашнего и сегодняшнего дня: не знать и не простонародье; не звери, не комья земли, не обрывки тумана, не осколки планет, не демоны и не ангелы. Без прибавления частицы "не" о них можно сказать только одно: они люди; это - не особенно лестно; люди - дельцы и пошляки, духовная глубина которых безнадежно и прочно заслонена "заботами суетного света".
Чернь требует от поэта служения тому же, чему служит она: служения внешнему миру; она требует от него "пользы", как просто говорит Пушкин; требует, чтобы поэт "сметал сор с улиц", "просвещал сердца собратьев" и пр.
Со своей точки зрения, чернь в своих требованиях права. Во-первых, она никогда не сумеет воспользоваться плодами того несколько большего, чем самтение сора с улиц, дела, которое требуется от поэта. Во-вторых, она инстинктивно чувствует, что это дело так или иначе, быстро или медленно, ведет к ее ущербу. Испытание сердец гармонией не есть занятие спокойное и обеспечивающее ровное и желательное для черни течение событий внешнего мира.
Сословие черни, как, впрочем, и другие человеческие сословия, прогрессирует весьма медленно. Так, например, несмотря на то что в течение последних столетий человеческие мозги разбухли в ущерб всем остальным функциям организма, люди догадались выделить из государства один только орган - цензуру, для охраны порядка своего мира, выражающегося в государственных формах. Этим способом они поставили преграду лишь на третьем пути поэта: на пути внесения гармонии в мир; казалось бы, они могли догадаться поставить преграды и на первом и на втором пути: они могли бы изыскать средства для замутнения самых источников гармонии; что их удерживает - недогадливость, робость или совесть, - неизвестно. А может быть, такие средства уже изыскиваются?
Однако дело поэта, как мы видели, совершенно несоизмеримо с порядком внешнего мира. Задачи поэта, как принято у нас говорить, общекультурные; его дело - историческое. Поэтому поэт имеет право повторить вслед за Пушкиным:

И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.

Говоря так, Пушкин закреплял за чернью право устанавливать цензуру, ибо полагал, что число олухов не убавится.
Дело поэта вовсе не в том, чтобы достучаться непременно до всех олухов; скорее добытая им гармония производит отбор между ними, с целью добыть нечто более интересное, чем среднечеловеческое, из груды человеческого шлака. Этой цели, конечно, рано или поздно достигнет истинная гармония; никакая цензура в мире не может помешать этому основному делу поэзии.
Не будем сегодня, в день, отданный памяти Пушкина, спорить о том, верно или неверно отделяя Пушкин свободу, которую мы называем личной, от свободы, которую мы называем политической. Мы знаем, что он требовал "иной", "тайной" свободы. По-нашему, она "личная"; но для поэта это не только личная свобода:

...Никому

Отчета не давать; себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья -
Безмолвно утопать в восторгах умиленья -
Вот счастье! Вот права!..

Это оказано перед смертью. В юности Пушкин говорил о том же:

Любовь в тайная свобода
Внушили сердцу гимн простой.

Эта тайная свобода, эта прихоть - слово, которое потом всех громче повторил Фет ("Безумной прихоти певца!";), - вовсе не личная только свобода, а гораздо большая: она тесно связана с двумя первыми делами, которых требует от поэта Аполлон. Все перечисленное в стихах Пушкина есть необходимое условие для освобождения гармонии. Позволяя мешать себе в деле испытания гармонией людей - в третьем деле, Пушкин не мог позволить мешать себе в первых двух делах; и эти дела - не личные.
Между тем жизнь Пушкина, склоняясь к закату, все больше наполнялась преградами, которые ставились на его путях. Слабел Пушкин - слабела с ним вместе и культура его поры: единственной культурной эпохи в России прошлого века. Приближались роковые сороковые годы. Над смертным Одром Пушкина раздавался младенческий лепет Белинского. Этот лепет казался нам совершенно противоположным, совершенно враждебным вежливому голосу графа Бенкендорфа. Он кажется нам таковым и до сих пор. Было бы слишком больно всем нам, если бы оказалось, что это - не так. И, если это даже не совсем так, будем все-таки думать, что это совсем не так. Пока еще ведь -

Тьмы низких истин нам дороже
Нас возвышающий обман.

Во второй половине века то, что слышалось в младенческом лепете Белинского, Писарев орал уже во всю глотку.
От дальнейших сопоставлений я воздержусь, ибо довести картину до ясности пока невозможно; может быть, за паутиной времени откроется совсем не то, что мелькает в моих разлетающихся мыслях, и не то, что прочно хранится в мыслях, противоположных моим; надо пережить еще какие-то события; приговор по этому делу - в руках будущего историка России.
Пушкин умер. Но "для мальчиков не умирают Позы", сказал Шиллер. И Пушкина тоже убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха. С ним умирала его культура.

Пора, мой друг, нора! Покоя сердце просит.

Это - предсмертные вздохи Пушкина, и также - вздохи культуры пушкинской поры.

На свете счастья нет, а есть покой и воля.

Покой и воля. Они необходимы поэту для освобождения гармонии. Но покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю, - тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл.
Любезные чиновники, которые мешали поэту испытывать гармонией сердца, навсегда сохранили за собой кличку черни. Но они мешали поэту лишь в третьем его деле. Испытание сердец поэзией Пушкина во всем ее объеме уже произведено без них.
Пускай же остерегутся от худшей клички те чиновники, которые собираются направлять поэзию по каким-то собственным руслам, посягая на ее тайную свободу и препятствуя ей выполнять ее таинственное назначение.
Мы умираем, а искусство остается. Его конечные цели нам неизвестны и не могут быть известны. Оно единосущно и нераздельно.
Я хотел бы, ради забавы, провозгласить три простых истины:
Никаких особенных искусств не имеется; не следует давать имя искусства тому, что называется не так; для того чтобы создавать произведения искусства, надо уметь это делать.
В этих веселых истинах здравого смысла, перед которым мы так грешны, можно поклясться веселым именем Пушкина.

10 февраля 1921

22:29 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Первое написано Бердяевым в конце XIX в., второе - в конце 30-х гг. XX в. Понимаете, в чем причина такой разницы?

"Весь мировой путь бытия есть сложное взаимодействие разных ступеней мировой иерархии индивидуальностей, творческого врастания одной иерархии в другую, личности в нацию, нации в человечество, человечества в космос, космоса в Бога"

"Род, нация, государство, церковность, космос - все это представляется мне внешним, второстепенным, призрачным и даже злым по сравнению с неповторимой индивидуальной судьбой человеческой личности"

15:08 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Я немного простила постмодернизм - благодаря Фаулзу. Именно с его легкой руки я теперь всерьез думаю, что ПМ - это не только кавардак, осколочность, сумятица и аморфность. Все-таки в ПМ есть то, что я люблю - ирония, насмешка, вольное плавание по океану мировой литературы да и культуры в целом - если ты достаточно образован (что, увы, не про меня), то с довольной усмешкой можешь упиваться всеми этими аллюзиями, щедро расспанными по тексту. Но главное (как до меня это не доходило раньше?) ПМ - это отголосок свободы, эмансипации человека, более того, он самое верное и решительное воплощение этой свободы, какие бы противоречивые личины она не обретала, этого, по мысли Маркса, "возвращения человека к человеку". И почему литература должна избежать общей участи? Если раскрепощается автор, почему бы ему не отпустить на свободу и своих героев?

Вот что пишет сам Фаулз в "Женщине французского лейтенанта":

"Я не знаю. Все, о чем я здесь рассказываю, - сплошной вымысел. Герои,
которых я создаю, никогда не существовали за пределами моего воображения.
Если до сих пор я делал вид, будто мне известны их сокровенные мысли и
чувства, то лишь потому, что, усвоив в какой-то мере язык и "голос" эпохи, в
которую происходит действие моего повествования, я аналогичным образом
придерживаюсь и общепринятой тогда условности: романист стоит на втором
месте после Господа Бога. Если он и не знает всего, то пытается делать вид,
что знает. Но живу я в век Алена Роб-Грийе и Ролана Барта.
Мы знаем,
что мир - это организм, а не механизм Мы знаем также, что мир, созданный по
всем правилам искусства, должен быть независим от своего создателя; мир,
сработанный по плану (то есть мир, который ясно показывает, что его
сработали по плану), - это мертвый мир. Наши герои и события начинают жить
только тогда, когда они перестают нам повиноваться.
Мало того, что герой начинает обретать независимость, - если я хочу
сделать его живым, я должен с уважением относиться к ней и без всякого
уважения к тем квазибожественным планам, которые я для него составил.
Иными словами, чтобы обрести свободу для себя, я должен дать свободу и
ему, и Тине, и Саре, и даже отвратительной миссис Поултни. Имеется лишь одно
хорошее определение Бога: свобода, которая допускает существование всех
остальных свобод. И я должен придерживаться этого определения.
Романист до сих пор еще бог, ибо он творит; разница лишь в том, что мы не боги викторианского
образца, всезнающие и всемогущие, мы - боги нового теологического образца,
чей первый принцип - свобода, а не власть".

22:24 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
23:01 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
Рыдаю от умиления. Други, мы проглядели гения! Кому там из поэтов последнему Нобелевку дали? Транстремеру? Да ладно! Бессовестный нобелеский комитет, почему он, как всегда, руководствуется непонятно какими соображениями, а самородков, особенно наших (от которых уже не знаем, куда деться) упорно не замечает, а???

"Без твоих красивых глаз я погибаю,
Как в огне горит душа моя.
Лишь с тобой про все на свете забываю!
Лишь с тобой мне раем кажется земля!
Без тебя я не живу, а существую.
Без тебя я не могу ни есть, ни спать.
Я считаю каждую минуту,
Чтобы вновь тебя увидеть и обнять".

Никита Альгамбра (стащила отсюда. С моего любимого сайта. Там таких гениев XXI века - пруд пруди ficbook.net/readfic/346073/1272007#part_content)


22:51 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
После этого романа я готова даже простить ПМ. Ах, если бы он весь был таким. Но переводчика - переводчика надо предать анафеме и немедля тащить на костер. Испортить такой текст! Такой язык! Такие образы! Своими "серьезами", бесконечными "же ж" - и это в речи выпускника Оксфорда! Он даже концовку, такую прелестную, сумел испортить. Зачем "настоящее время", когда можно было сказать "застывшее мгновенье" (и была бы еще одна аллюзия - к Гете)?

- Не-на-ви-жу.
- Почему же не отпускаешь меня?
Помотала склоненной до предела головой, словно вопрос был некорректен.
- Знаешь ведь, почему.
- Нет.
- Я понял это, как только увидел тебя. - Я подошел ближе. Она поднесла
и другую руку к лицу, как бы предчувствуя повторный удар. - Теперь я
понимаю, что означает это слово, Алисон, это твое слово. - Она ждала, закрыв
лицо ладонями, будто внимая вестнику горя. - Нельзя ненавидеть того, кто
стоит на коленях. Того, кто не человек без тебя.
Склоненная голова, лицо в ладонях.
Молчит, не скажет ни слова, не протянет руки, не покинет застывшее
настоящее время. Все замерло в ожидании. Замерли дерева, небо осени, люди
без лиц. В ивах у озера поет весеннюю песню дурашка дрозд. Голубиная стая
над кровлями; кусочек свободы, случайности, воплощенная анаграмма. Откуда-то
тянет гарью палой листвы.



cras amet qui numquam amavit
quique amavit сras amet
{завтра познает любовь не любивший ни разу,
и тот, кто уже отлюбил, завтра познает любовь (лат.).}

Даже альтернативная концовка 1966 г. хороша

I gave her bowed head one last stare, then I was walking. Firmer than Orpheus, as firm as Alison herself, that other day of parting, not once looking back. The autumn grass, the autumn sky. People. A blackbird, poor fool, singing out of season from the willows by the lake. A flight of gray pigeons over the houses. Fragments of freedom, an anagram made flesh. And somewhere the stinging smell of burning leaves.


cras amet qui numquam amavit
quique amavit eras amet




15:17 

Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. А. С. Пушкин
В честь минувшего 18 мая. Mа très cher


Ecce Homo

главная